Текст взят из первого номера журнала «Центар» ЦСПИ РС
В дейтонской Боснии и Герцеговине политическая борьба на протяжении всех этих десятилетий касалась не нового созыва парламента или проектов на местном уровне, а самой ее природы, которая была определена и установлена международным мирным соглашением. Вот почему все разговоры о «функциональности», «европейском пути» и «реформах» чаще всего являются лишь ширмой, скрывающей более глубокую реальность. На заднем плане происходит структурное столкновение двух концепций легитимности, которые находятся в отношениях не политической конкуренции, а цивилизационного противостояния. Одна из концепций – это дейтонская консоциативная Босния и Герцеговина, созданная на основе международного мирного договора в качестве конституционного компромисса, обеспечивающего равенство общин и являющегося механизмом предотвращения доминирования. Вторая концепция – это государственная модель, основанная на идеологии политического ислама и его нормативном максимуме, которая понимает государство как инструмент «высшей» нормы, то есть нормы, где шариат, как закон, данный Богом, стоит выше всякого человеческого закона и норм демократического общества.
Дейтонская Босния и Герцеговина является консоциативной демократией, подобно Бельгии или некоторым другим примерам в Европе, где община имеет конституционную гарантию своих прав, стоящих выше прав индивидуальных. В такой демократической концепции государство не является единой волей, единым центром или единой истиной, а фактически представляет собой механизм договора, основанный на предположении, что социальные разногласия глубоки и не могут быть преодолены, например, путем наделения одной стороны моральной монополией, а другой – статусом субъекта под постоянным подозрением. В этой модели демократического государства предполагается, что институты обеспечивают, чтобы никто не был лишен права голоса по вопросам, определяющим демократические права конкретной общины. Именно поэтому, например, существуют механизмы вето, юрисдикция образований, конституционная защита коллективных прав и адекватная процедура как гарантия стабильности и мира.
С другой стороны, существует концепция, которая в своей основе носит идеологическо-теологический характер, а именно политический ислам в качестве нормативного проекта общества и государства. Ислам – это не просто религия, а политический ислам как программа, которая превращает религию в организующий принцип общественной жизни, законов и институтов. В своей классической форме, как её формулировали Хасан аль-Банна и Сейид Кутб, государство является не нейтральным инструментом, а представляет собой средство установления правильного порядка, то есть шариата как закона божьего. Согласно такой логике, демократия как народный суверенитет не является высшим источником легитимности, а лишь возможным переходным этапом на пути к созданию шариатского, исламского государства. Данная идеология и социальная модель такой структуры, которые приводят к политическим действиям, находятся в прямом противоречии с любым демократическим порядком, включая дейтонскую консоциацию.
Хасан аль-Банна, основавший в 1928 году в Египте «Братья-мусульмане», в политическом исламе сформировал организационную формулу ислама как системы, которая должна охватывать все сферы жизни и, следовательно, должна иметь государственное выражение. Сейид Кутб пошел еще дальше, сформулировав идеологическую позицию, что, если светский порядок по определению является джахилией, то компромисс с ним – это не постоянное состояние, а временная стадия, и для осуществления полной трансформации необходим исламский авангард. По мнению Кутба, джахилия – это термин, обозначающий современное демократическое общество Запада, а также светских мусульман, живущих в «новой языческой тьме», поскольку их законы и государственный порядок не основаны на божественном порядке, то есть на шариате. Помимо джахилии, к ключевым принципам, лежащим в основе политического ислама, относятся следующие: суверенитет принадлежит только Богу, вся законодательная власть человека нелегитимна; исламское движение существует как авангардная группа, которая должна «вернуть суверенитет Богу»; принцип невозможности сосуществования исламского порядка с демократическим обществом и государством.
При объединении данных принципов получается идеологическая и политическая модель, которая по своей сути стремится к централизации, идеологической дисциплине и монополизации легитимности, а следовательно, и к дискриминации немусульман, что имеет прямое основание в самом шариате. В зависимости от политических обстоятельств и окружающей среды, эта модель может со временем менять методы и терминологию, может быть представлена в «гражданском» ключе, но ее внутренняя логика остается неизменной: единый политический центр, единая идеологическая вертикаль, единый шариатский порядок как конечная цель.
Перенос этой идеологической матрицы на территорию Королевства Югославии, а затем и в СФРЮ, также имеет большое значение для сегодняшней дейтонской Боснии и Герцеговины. При помощи организации «Молодые мусульмане», основанной в 1930-х годах в Сараево мусульманами, получившими образование в Египте, был создан первый организованный канал для получения и адаптации политического ислама в европейском, югославском и боснийско-герцеговинском контексте. Молодые мусульмане вдохновлялись египетской моделью, что проявляется в их программной ориентации на ислам как нормативно-политическую систему и в их неприятии светской структуры обоих югославских государств. Именно в этих и подобных идеологических рамках проявляется молодой Алия Изетбегович, чье интеллектуальное становление навсегда будет отмечено идеями политического ислама.
С некоторыми вариациями, обусловленными местными историческими обстоятельствами, основные концепции «Братьев-мусульман» нашли свое яcное выражение в «Исламской декларации» (1970/1990) Алии Изетбеговича.
Понимание «Исламской декларации» как политического и идеологического документа невозможно без реконструкции её интеллектуально-идеологической генеалогии. Хотя она и возникла в специфических условиях югославского социалистического общества, ее идеологическая основа не является ни локальной, ни продуктом личных теологических размышлений Алии Изетбеговича. Напротив, это заявление вписывается в более широкое транснациональное идеологическое течение политического ислама, основы которого лежат в идеях Хасана аль-Банны и Сейида Кутба, основателей и главных теоретиков «Братьев-мусульман» (al-Ikhwan al-Muslimun).
Исламская декларация Алии Изетбеговича методично следует доктрине «Ихван», согласно которой государство должно быть подчинено религии, а политическая власть служить лишь инструментом для реализации исламского идеала. На практике это означает, что исламский порядок не только желателен, но и нормативно обязателен, в то время как все другие формы правления: демократические, светские, национальные или гражданские – являются временными и нелегитимными. Именно эта доктрина позволила «Исламской декларации» стать идеологической основой Партии демократического действия, которая в начале 1990-х годов попыталась политически сформулировать идею исламской власти в мусульманском корпусе Боснии и Герцеговины, а позже, посредством проекта «Бошняк», охватить всю традиционную мусульманскую общину на территории бывшей СФРЮ. Создание Партии демократического действия в 1990 году представляет собой институциональный момент материализации этого проекта. ПДД была создана не как классическая национальная партия, ориентированная на выражение этнических интересов, а как политический инструмент для реализации идеологических постулатов политического ислама. В этом смысле «Исламская декларация», как уже упоминалось, становится не только теоретическим документом, но и программной основой для партийной практики, а ПДД начинает играть роль политического носителя исторической миссии, сформулированной еще в Египте в 1920-х годах.
Этот идеологический путь от «Братьев-мусульман» в Египте к «Молодым мусульманам» и «Исламской декларации», а затем к ПДД представляет собой преемственность, имеющую долгосрочные последствия для политической архитектуры дейтонской Боснии и Герцеговины, региональной безопасности и всей концепции европейского мультикультурализма.
В этом контексте важно понимать, что ПДД – первая политическая партия в Европе, открыто основанная на идеологическом корпусе «Братьев-мусульман» и пользующаяся полной и постоянной поддержкой исламской общины в Боснии и Герцеговине и за её пределами. Таким образом, как содержание, так и сущность идентичности новообразованной бошнякской нации в конце сентября 1993 года в отеле «Holiday Inn» определялись доктриной «Ikhwān». Это можно увидеть на примере идеологической патологии всех мусульманских партий в дейтонской Боснии и Герцеговине, и их настойчивого требования унитаризации и роспуска дейтонской консоциации. Это также проявляется в принуждении всех мусульман из бывших югославских республик к принятию бошнякской идентичности, несмотря на то, что у них никогда не было никаких географических или иных связей с Боснией и Герцеговиной.
«Исламская декларация» – это символ политического самосознания, в котором четко говорится, что светское демократическое государство не является конечной целью и что политический компромисс – лишь временное средство. Институции представляют собой ту почву, на которой в долгосрочной перспективе должна реализовываться первенство нормативного исламистского кодекса. И именно здесь начинается суть структурного столкновения между дейтонской консоциативной демократией как постоянным компромиссом и своего рода предохранителем, предотвращающим нестабильность и конфликты, и политическим исламом как тоталитарным проектом, рассматривающим компромисс как переходный этап к установлению шариатского порядка.
Когда это воплощается на практике, мы получаем две фазы или две стороны одной и той же стратегии. Первая – это джихад в условиях войны, где присутствуют мобилизация идентичности, вертикализация власти и попытка использовать оружие для создания политического факта, который впоследствии будет преобразован в идеологический государственный результат. Другая сторона – это действия в мирных условиях, то есть цивилизационный джихад, когда то, что не было достигнуто войной, пытаются завоевать посредством демократических институтов, как в случае с дейтонской Боснией и Герцеговиной. В этом случае унитаризация преподносится как «функциональность», а централизация – как «европейский стандарт». Открыто никто не говорит: «Мы хотим господства», а лишь – «Мы хотим функционирующее государство». А в дейтонской Боснии и Герцеговине, в силу демографических и исторических особенностей, «функционирующее государство» в подобных нарративах чаще всего означает государство, работающее в интересах одного идеологического центра, контролируемого панисламистскими структурами «Братьев-мусульман».
Поэтому постдейдонский modus operandi данных структур обладает преимущественно не фронтальным, а капиллярным характером. Он не разрушает конституцию одним махом, а ежедневно подрывает её своими интерпретациями, суждениями, процедурами, навязанными правилами и квазиморальными нарративами. Существует также современная практика правовой войны (lawfare), когда судебная власть используется как средство достижения политических целей, в частности, политического ислама в сотрудничестве с ультралиберальными глобалистскими структурами.
Механизм очевиден: конституционные позиции одной из государствообразующих сторон объявляются «опасными», механизмы конституционной защиты – «препятствием», а затем эти институты используются для наказания политических оппонентов.
Ярким примером того, как политический ислам мыслит и функционирует в стратегических временных горизонтах и как он рассматривает «мягкие» методы как ключевую форму борьбы, является случай из США. В американском контексте во внутреннем документе, вошедшем в качестве доказательства по делу «United States v. Holy Land Foundation» (известном как «Explanatory Memorandum on the General Strategic Goal for the Group in North America», 1991 г.), появляется формулировка о процессе «урегулирования», который описывается как «цивилизационно-джихадистский процесс» – то есть как долгосрочный, цивилизационный джихад, который не обязательно предполагает открытое насилие, а скорее постепенные системные действия «изнутри».
«Цивилизационный джихад» – это стратегия институционального проникновения, налаживания связей между людьми, создания нарративов и использования свобод демократической системы в качестве рычага для её перестройки. Его цель состоит не в том, чтобы напрямую подчинить общество, а в том, чтобы со временем изменить его нормативную основу – то, что считается допустимым, что считается нормальным, что является «передовым», а что «ретроградным», то есть, установить общество, основанное на шариате. Именно поэтому эта концепция актуальна для дейтонской Боснии и Герцеговины, поскольку в данном случае речь идет не только о выборах и законах, но и о постепенном смещении границ легитимности и замене дейтонской логики баланса логикой централизации и исламского большинства.
Применив эту логику к Боснии и Герцеговине, мы получим ясную картину столкновения цивилизаций. Дейтонская консоциация стремится к постоянному компромиссу и институциональной симметрии. Цивилизационный джихад в качестве стратегической концепции политического ислама стремится к долгосрочному переустройству существующего порядка, так что компромисс становится лишь временным этапом, а нормативный центр определяется шариатом, являющимся конечным результатом. Международный и общественный договор равных сторон – это одно, а проект его разрушения ради реорганизации общества в тоталитарное теократическое государство для членов одной религии – это другое.
Если к этому добавить монополизацию судебной системы, которая устанавливает предполагаемую «истину» о характере гражданской войны в Боснии и Герцеговине, а также ее приукрашивание и дегуманизацию всего общества, то вся система начинает работать как машина унитаризации. Согласованные и подписанные в Дейтонском мирном соглашении конституционные гарантии провозглашаются препятствием для прогресса, коллективные права превращаются в национализм, а полномочия субъектов и конституционная самозащита становятся угрозой для интеграции Боснии и Герцеговины в ЕС. В этом типе цивилизационного джихада институциональная борьба перестает быть вопросом правовых или конституционных реформ и становится, по сути, вопросом выживания и борьбы за цивилизацию.
Ввиду всего вышесказанного, дилемма «Исламской декларации» или дейтонской консоциации Боснии и Герцеговины по сути является вопросом цивилизационного выбора – останется ли государство демократической структурой, в которой разногласия регулируются путем компромисса, или станет инструментом идеологически-религиозной вертикали. Если мы сохраним первоначальную дейтонскую консоциацию, мы сохраним единственную реальную основу для мира, а если потерпим неудачу, то Дейтонское мирное соглашение останется лишь временным препятствием для единого шариатского порядка, которое должно быть демонтировано.
Босния и Герцеговина не может одновременно быть стабильной дейтонской консоциативной демократией и государством, несущим в себе стремление политического ислама к нормативной целостности и централизации – она может быть только одним из двух.
Тем, кто понимает идеологию, концепцию, стратегию и доктрину политического ислама и панисламистских структур «Братьев-мусульман», совершенно ясно, что эти структуры не могут и не откажутся от создания шариатского, а следовательно, и унитарного исламского государства Босния и Герцеговина.
Тридцать лет назад этот процесс цивилизационного джихада вверг Боснию и Герцеговину в кровавую гражданскую войну. Сегодня мы наблюдаем тот же процесс в западных странах. Не исключено, что прошлое Боснии и Герцеговины станет будущим Запада.