Текст взят из первого номера журнала «Центар» ЦСПИ РС

1.Профессор Энгельс, вы являетесь исследователем, преподавателем и историком, отстаивающим самобытную концепцию Европы. Как вам удается совмещать научную деятельность с вашими личными убеждениями?

Для меня нет противоречия между строгим научным исследованием и личными убеждениями или, точнее, между логическими выводами, которые вытекают из результатов предшествующих изысканий. Каждый историк, признает он это или нет, подходит к прошлому с определенным мировоззрением и делает выводы в своем исследовании с определенной позиции – иногда она совпадает с первоначальными предположениями, а иногда отличается от них. Ключевым моментом здесь является интеллектуальная честность. Аргументы должны быть основаны на источниках, методы должны быть прозрачными, а выводы должны оставаться открытыми для опровержения. Мои цивилизационные убеждения не навязаны первоисточниками; они вытекают из долгосрочных закономерностей, которые проявились в ходе моего изучения античности, Средневековья и современной Европы. Поэтому, когда я предупреждаю об упадке Европы или подчеркиваю необходимость культурной самообороны, я делаю это не из идеологической страсти, а из историографической обеспокоенности реальными последствиями, к пониманию которых меня привели мои исследования. Иными словами, убеждение задает направление, наука служит полигоном для проверки, а результаты исследований дают практические уроки; задача же интеллектуала – обеспечить, чтобы все три составляющие находились в диалоге, а не в конфликте.

2. Каким вы видите место разделенных государств в будущей конструкции Европы?

Европа всегда объединяла разделенные, неоднородные и мультикультурные государства. Суть вопроса не в том, является ли государство разнообразным внутри, а в том, вписано ли это разнообразие в осмысленные цивилизационные рамки. Будущая Европа должна избежать двух крайностей: атомизации на десятки микрогосударств, неспособных к самообороне, и репрессивной брюссельской централизации, стирающей локальную идентичность. Единственная жизнеспособная модель – это патриотическая, консервативная, цивилизационная конфедерация, то, что я называю «геспериализмом», где соблюдается принцип субсидиарности, но стратегические полномочия осуществляются совместно. В такой структуре разрозненные государства могут процветать: их внутренняя многогранность становится микрокосмом европейского целого, а не источником постоянной нестабильности.

3. Верите ли вы в цикличность истории?

Да. Цивилизации действительно следуют долгим структурным ритмам: медленная подготовка, период, основанный на трансцендентности, антитеза, укорененная в материализме, синтез, в котором соединяются традиция и разум, а затем медленное угасание через окостенение. Это отчетливо видно на примерах Египта, древнего Китая, Индии, греко-римского мира и многих других, и, разумеется, в европейской цивилизации. Само собой разумеется, эти циклы не повторяются полностью идентично по содержанию, но остаются во многом сопоставимыми по форме. Поздняя Римская республика, к примеру, предлагает впечатляющие аналогии с сегодняшним западным миром, что я показал в своей книге «На пути к империи»: демографический спад, институциональный паралич, массовые миграции, десакрализация, глобализация, социальная поляризация, популизм, «хлеба и зрелищ», моральное истощение и, наконец, гражданская война и империя. Осознание этих закономерностей не обрекает нас на фатализм; напротив, оно дает нам инструменты для действия, позволяя извлечь максимум из исторической необходимости и как можно полнее реализовать свой потенциал, не поддаваясь нереалистичным ожиданиям. Если история и имеет циклическое измерение, то лишь потому, что сама человеческая природа остается трагически неизменной.

4. Как воспринимаются ваши размышления и исследования в Западной Европе?

Реакции, что не удивительно, разделились. В академических кругах мою работу ценят преимущественно за сравнительную методологию и за ряд конкретных параллелей, которые я провожу между различными цивилизациями прошлого. Однако, разумеется, как только я заговариваю о последствиях этих исследований для современного Запада, многие коллеги выражают несогласие с моими выводами, поскольку они противоречат их собственным убеждениям, – как правило, линейным и основанным на идее прогресса. Что касается широкой общественности, реакция в значительной степени зависит от идеологической ориентации. Те, кто чувствует, что Европа переживает глубокий цивилизационный кризис, часто испытывают определенное облегчение, видя, что их интуитивные догадки облечены в историческую форму. Другие же, особенно внутри прогрессивного мейнстрима, любое обращение к цивилизационной идентичности рассматривают как нечто подозрительное или ретроградное. Тем не менее, даже те, кто настроен критически, постепенно вынуждены признать, что кризисы, которые я описывал – миграция, демографический крах, культурная фрагментация, геополитическая слабость – сегодня находятся в центре европейской политики. В этом смысле сама реальность стала моим самым эффективным аргументом, хотя те, кто критиковал меня десять лет назад, а теперь приходят к тем же выводам, никогда бы в этом не признались и не сослались бы на мою работу.

5. Вы и сами родом из разделенного государства, можете ли вы провести параллели между Боснией и Герцеговиной и Бельгией?

Бельгия и Босния и Герцеговина, разумеется, крайне разные государства, но их объединяет как минимум одна структурная проблема: как политические образования они лишены общего цивилизационного нарратива и вынуждены искать способы скорее увеличить, чем уменьшить внутреннее взаимодействие и взаимозависимость. В Бельгии Фландрия и Валлония сосуществуют под одной федеральной крышей, но все чаще живут в обособленных культурных и политических мирах, постоянно споря о том, кто контролирует Брюссель и как установить фискальную справедливость между двумя крайне неравными частями страны. В Боснии и Герцеговине разделение гораздо глубже, так как оно укоренено в религии, истории и геополитической ориентации и дополнительно усилено реальной гражданской войной, хотя, по крайней мере, в отличие от фламандцев и валлонов, все жители Боснии и Герцеговины говорят на одном языке. В обоих случаях государство функционирует лишь до тех пор, пока его удерживают вместе внешнее давление или отдельные элементы, такие как статус Брюсселя; однако стоит интеграционному каркасу ослабнуть, как фрагментация постепенно усиливается. Суть ясна: политическое единство невозможно сконструировать технократическими методами или поддерживать за счет простого институционального паралича. Необходим общий моральный горизонт, символический центр, чувство сопричастности к общей судьбе – как, например, в столь же многообразной, но гораздо менее конфликтной Швейцарии. Без этого государство становится лишь временным соглашением, а не сообществом.

6. Вы представили свою книгу «Европа как цивилизация» в переводе Центра. Как вы считаете, какое место занимает Юго-Восточная Европа в вашем представлении о Европе, особенно после вашего недавнего визита в Республику Сербскую?

Юго-Восточную Европу часто рассматривают как территорию на периферии Европы, и действительно – от Византии и Священной Римской империи до средневековых славянских королевств, от православной духовности и католического влияния до многовековой борьбы против османской экспансии – этот регион часто подвергался конфликтам. В то же время именно в пограничных зонах духовные и психологические особенности той или иной цивилизации проявляются наиболее отчетливо. Во время моего визита в Республику Сербскую на меня произвели глубокое впечатление культурная стойкость, приверженность семье, вере и исторической преемственности – качества, от которых Западная Европа часто отказывалась под влиянием релятивизма и культуры потребления. Будущая геспериалистская Европа должна включать Юго-Восточную Европу не как дополнение, а как опору. Если Европе суждено заново открыть свою идентичность, вклад Белграда, Баня-Луки или Софии может оказаться столь же важным, как и вклад Лиссабона, Гааги или Копенгагена.

7. Существует ли константа в политике Германии в европейской расстановке сил?

Да – это немецкая фундаментальная амбивалентность. С 1945 года немецкая политика балансирует между двумя импульсами: желанием растворить национальную ответственность в наднациональных структурах, чтобы убежать от собственного проблематичного прошлого, и структурным доминированием, которое делает Германию de facto центром Европейского союза. Это создает парадокс: Германия экономически формирует Европу, но отказывается брать на себя явное политическое лидерство; она поощряет интеграцию, но зачастую в соответствии с собственными материальными предпочтениями; она принимает моральный универсализм, но иногда в ущерб стратегической автономии Европы.

Сегодня это особенно очевидно, поскольку Германия по идеологическим соображениям стремится навязать всему континенту свою политику массовой миграции, климатической нейтральности и «вокизма», распространяя свою суицидальную девиацию на всю нашу цивилизацию. Таким образом, истинная константа немецкой политики – это ее нерешенный вопрос идентичности: великая держава, которая больше не хочет этого признавать и чьи колебания или ошибки все сильнее парализуют весь Европейский союз. В очередной раз будущее Европы зависит от Германии: в тот момент, когда Берлин наконец решит отказаться от «вокизма», судьба всех его соседей может измениться в мгновение ока – к лучшему.