Текст взят из первого номера журнала «Центар» ЦСПИ РС

На протяжении десятилетий Европейский союз стремился позиционировать себя на международной арене в качестве независимого политического образования, способного формировать ход мировых процессов, но, несмотря на свою экономическую мощь, единый рынок и привлекательность расширения, сегодня, под влиянием многочисленных факторов на глобальном уровне, становится все более очевидным, что сфера его влияния ограничена. В ключевых вопросах безопасности и геополитики Европа все меньше выступает в роли того, кто принимает решения, и все больше – в роли объекта, решения в отношении которого принимают другие. Несмотря на то, что это один из наиболее экономически развитых регионов мира, его материальная мощь не сопровождается соразмерной стратегической независимостью. В условиях интенсивной глобальной перестройки Европейский союз стремится занять позицию участника переговоров, но все чаще оказывается на самом столе, где другие игроки выражают свои собственные интересы. Разрыв между самовосприятием Европы и реальностью обнажил главное противоречие проекта ЕС: он не может создать силу как геополитическое образование в классическом смысле, а действует скорее как система технократического и нормативного контроля, направленного прежде всего на дисциплинирование собственных членов. В рамках этой системы Германия позиционировала себя в качестве центральной оси, внедрив свои правовые, экономические и нормативные модели в сами основы Союза. Она управляет Европой не посредством открытого, формального господства, а посредством контроля над институциональными рычагами, нормативной базой и правилами регулирования, которые формируют решения всей системы. Парадокс нашего времени заключается в том, что государство, дважды в XX веке вызвавшее крупнейшие потрясения на континенте, после 1945 года стало центром, определяющим рамки того, что возможно, желательно и допустимо в Европе. Сочетание страха перед возрождением немецкой мощи и политического реализма, требовавшего её постоянной институциональной связи с Западом, привело к созданию Декларации Шумана и Европейского сообщества угля и стали, первоначально задуманных как средство сдерживания немецкой промышленной мощи. Однако со временем произошёл исторический поворот, в результате которого механизмы, предназначенные для ограничения Германии, стали рычагами для расширения её влияния. Германия не стала доминировать в Европе внезапно, а добилась этого, постепенно интегрируя свои модели в европейскую институциональную архитектуру.

Формально Европейский Союз – это сообщество равноправных государств, в котором решения принимаются консенсусом или квалифицированным большинством. В действительности же он функционирует как система, в которой власть проистекает из контроля над нормами, правилами и институциональными механизмами, определяющими порядок принятия решений в ключевых областях. Именно в этой сфере Германия со временем получила структурное преимущество и стала ключевым носителем реальной власти. Эта власть проявляется через управления Европейской комиссии, чей технократический аппарат постоянно разрабатывает стандарты, процедуры и нормативные рамки, определяющие поведение государств, рынков и институтов. Германия рано осознала, что реальная власть формируется именно в этих, казалось бы, технических сферах. Именно поэтому страна структурно сформировала свою правовую, экономическую и промышленную матрицу в ключевых областях, таких как конкуренция, экономика и финансы. Логика ордолиберализма, то есть немецкое убеждение в том, что государство не управляет системой напрямую, а устанавливает рамки правил, которым необходимо подчиняться, наряду с фискальной дисциплиной, формализмом и контролем над долгом, стала доминирующим рычагом европейской политики и одним из ключевых инструментов, с помощью которых Берлин обеспечивает себе центральное и привилегированное положение в европейском порядке. Однако мощь, которую Германия накопила в рамках ЕС, сформировалась не как классическая геополитическая сила, а как превосходство в сфере правил и норм, основанное на неолиберальной парадигме, которая ставит во главу угла фискальную дисциплину, рыночную логику и ограниченную роль государства в стратегическом проецировании силы.

Нынешняя администрация в Вашингтоне все чаще рассматривает существующую европейскую модель, сформированную под нормативным руководством Германии, в качестве источника идеологической уязвимости и угрозы безопасности на широком западном пространстве. С этой точки зрения, Европейский союз строит все более сложную систему норм и процедур, но в то же время теряет стратегическую ясность, демографическую стабильность и способность эффективно стабилизировать общество. Таким образом, новый американский подход постепенно отказывается от парадигмы партнерства, в которой ЕС являлся одним из столпов общей безопасности, и движется в сторону политики давления, корректировки и перестройки европейской институциональной структуры и курса на формирование идентичности. В американском восприятии, наиболее явно после окончания Второй мировой войны, Европа все меньше воспринимается как гарант безопасности Запада и все больше как источник риска, требующий активного управления. Эти изменения были дополнительно и недвусмысленно изложены в новой Стратегии национальной безопасности Соединенных Штатов, опубликованной в начале декабря 2025 года.

В этом стратегическом документе Европа представлена ​​не как участник в обеспечении безопасности, а как область внутренней нестабильности, институциональной инерции и политической неопределенности. Особое внимание уделяется вызовам, связанным с массовой миграцией, демографическим спадом и идеологическими концепциями, подавляющими ее собственные традиционные основы. Из такой концепции следует вывод, что с американской точки зрения необходимо переосмыслить Европу идеологически, цивилизационно и институционально не столько как равноправный стратегический субъект, сколько как проблемное пространство безопасности в рамках более широкой западной системы. Далее в том же документе особо подчеркивается, что Европа несет бремя глубоких внутренних структурных проблем, включая нормативные практики, ограничивающие суверенитет и свободу, миграционную политику, которая трансформирует континент и порождает социальные конфликты, демографический спад и эрозию национальной идентичности. Ситуацию усугубляет американская оценка, согласно которой при сохранении этих тенденций надежность некоторых европейских государств как союзников окажется под вопросом. В этом американском видении проводится четкое различие между Европейским союзом как институциональной структурой и Европой как зоной безопасности в более широком геополитическом смысле, так что ЕС фигурирует в Национальной стратегии безопасности США в ограниченном и в основном косвенном виде, в то время как Европа рассматривается прежде всего как зона безопасности и совокупность государств-союзников в рамках более широкой системы безопасности. Это показательный сигнал политической иерархии внутри западного блока. Именно поэтому часть политической элиты в таких странах, как Эстония, которая последовательно выступает за Атлантический союз и неразрывно связана с американским военным присутствием, выражает обеспокоенность тем, что новая Стратегия национальной безопасности США, в связи с этим изменением приоритетов, может поставить под сомнение стабильность восточного фланга и роль ЕС как гаранта безопасности. Эта обеспокоенность вызвана не сопротивлением Вашингтону, а оценкой того, что американская стратегическая модель все меньше и меньше опирается на Европейский союз как партнера и все больше – на прямое двустороннее взаимодействие с союзниками и давление на сами основы европейского проекта.

Эти опасения еще больше усиливаются тем фактом, что европейские государства строили свои стратегии, исходя из предположения, что статья 5 Договора НАТО представляет собой надежную и практически автоматическую гарантию безопасности со стороны Соединенных Штатов, что позволило им сосредоточиться на экономическом и социальном развитии с относительно низкими инвестициями в собственные оборонные возможности. Однако уже во время создания Альянса, под влиянием Сената США, в статье 5 обязательство коллективной обороны было сформулировано таким образом, что каждое государство в соответствии со своими конституционными процедурами принимает те меры, которые считает необходимыми, а не автоматически вступает в войну. По сути, то, что в Европе воспринималось как практически неоспоримая гарантия, всегда зависело от политической воли в Вашингтоне, а не от правового автоматизма. На эту реальность косвенно указывал Конрад Аденауэр еще на ранних этапах холодной войны и неоднократно настаивал на том, что только американские чиновники, занимающие ключевые военные и гражданские должности, могут удерживать Альянс вместе, тем самым подтверждая, что сплоченность НАТО и безопасность западноевропейских государств на практике зиждутся на постоянном политическом и военном присутствии Соединенных Штатов. Именно поэтому вопрос о политической воле Соединенных Штатов имеет решающее значение для союзников, которые на протяжении десятилетий считали свою безопасность гарантированной. Параллельно с этим изменением американской стратегии в Европейском союзе усиливаются инициативы по развитию собственной инфраструктуры безопасности и промышленности, выходящей за рамки полной зависимости от американского влияния. Наиболее конкретным выражением этих амбиций стал новый инструмент «Действия в области безопасности для Европы» (SAFE), официально учрежденный Регламентом Совета (ЕС) 2025/1106 от 27 мая 2025 года, посредством которого Европа стремится создать автономный оборонно-промышленный комплекс, менее привязанный к трансатлантическим цепочкам поставок и процессам принятия решений. Однако, несмотря на то, что SAFE позиционирует себя как совместный европейский проект, очевидно, что его концепция и приоритеты в значительной степени отражают немецкие промышленные и регуляторные интересы, которые Берлину удалось трансформировать в политику всего Союза благодаря его долгосрочной позиции в директоратах Европейской комиссии. В этом смысле SAFE является логическим продолжением немецкой стратегии, в рамках которой превосходство в области правил и стандартов, приобретенное в сфере рынков и финансов, постепенно переносится в сферу обороны и вооружений. На практике, посредством программы SAFE, Брюссель пытается восстановить стратегическую уверенность европейской оборонной промышленности в собственных силах с помощью новых финансовых механизмов. Совместные заказы и субсидии на производство боеприпасов, бронированных боевых машин и вспомогательных систем, средств противовоздушной обороны и ракет должны создать образ Европы, которая впервые со времен холодной войны всерьез инвестирует в собственные вооруженные силы. Однако, если перейти от уровня политических решений к уровню конкретных систем вооружения, становится ясно, что масштабы этой власти структурно ограничены конфигурацией самих боевых систем. Большинство ключевых компонентов, от авиационных платформ, радаров и оптоэлектронных датчиков до систем управления, информации и связи, криптографической защиты, систем наведения и спутниковой поддержки, технологически и в соответствии со стандартами интегрированы в оперативно-технологическую структуру США и НАТО. В оперативном плане это означает, что такие функции, как тактические сети передачи данных, спутниковая связь, позиционирование и синхронизация времени, программное обеспечение для управления боевыми действиями и определенные уровни наведения зависят от стандартов, инфраструктуры или лицензий, над которыми в ключевых сегментах отсутствует полный европейский контроль. Без этого ключевого аспекта нынешняя европейская структура безопасности не могла бы функционировать в полную силу, и даже при такой поддержке любая провозглашенная автономия ограничена риторикой и промышленными программами. Дополнительный парадокс заключается в том, что ключевые военно-промышленные мощности Западной Европы, такие как «Райнметалл», «Краус-Маффей Вегманн»/«КНДС», «Эйрбас Дифенс энд Спейс», «Бэй-И-Системс», «Леонардо», «Талес» и «Сааб», в основном приватизированы. Следует учитывать, что эти корпорации имеют разные модели собственности и степень государственного влияния, но это не меняет их рыночной ориентации и ограниченного производства дорогостоящих платформ.

Это означает, что ими в значительной степени движет логика прибыли, акционеров и высокой рентабельности, поэтому SAFE, вместо создания широкой базы дешевого и массового производства, в первую очередь приводит к тому, что огромные государственные средства направляются в руки нескольких доминирующих корпораций, которые из-за многочисленных структурных ограничений на практике поставляют лишь относительно небольшие серии чрезвычайно дорогих платформ с длительными сроками поставки и, следовательно, существенно ограниченным влиянием на оперативные возможности европейской обороны. Именно в таком соотношении сил, когда SAFE не обеспечивает широкомасштабного, массового и дешевого производства, логично, что Соединенные Штаты не допустят развития европейской оборонной архитектуры, в которой роль Америки отошла бы на второй план. Дело не только в том, что Европа в настоящее время не может функционировать без американской технологической базы, но и в том, что любая серьезная попытка подлинной автономии будет означать ослабление американского влияния на Европу.

В этом контексте показательным примером является укрепление двустороннего сотрудничества между Германией и Турцией в области обороны и оборонной промышленности, при этом национальная инициатива приобретает европейское измерение, поскольку Берлин стремится интегрировать Турцию в европейские цепочки поставок оборонной промышленности и, косвенно, в рамки соглашения SAFE. Такой подход посылает четкий политический сигнал о стремлении Европы самостоятельно выбирать своих партнеров в области обороны и вооружений и не позволять Вашингтону принимать решения по этому вопросу. Однако к концу ноября стало ясно, что Турция все-таки не присоединится к программе, что сделало всю эту затею еще более ярким отражением бессилия Европы. Особый аспект этому вопросу придает нормативное требование, заложенное в самом документе SAFE, согласно которому не менее 65% стоимости компонентов конечной системы должны быть европейского происхождения. Внедрение этого требования на практике ограничит прежнее доминирование американских поставщиков и постепенно перенаправит закупки в сторону европейской оборонной промышленности. Исходя из вышесказанного, сама программа SAFE, с одной стороны, достаточно амбициозна, чтобы сформулировать то, чего хочет Европа, но, с другой стороны, ее реализация выявляет существенную зависимость европейской архитектуры безопасности от Соединенных Штатов и ограниченный суверенитет в плане выбора партнеров и технологий. Тот же самый американский стратегический документ, который описывает Европу как пространство нестабильности, а не как партнера в создании глобальной безопасности, также определяет рамки, в которых оцениваются результаты применения этого инструмента. Это означает, что Европа может планировать увеличение расходов на безопасность, но сфера действия этого инструмента по-прежнему будет ограничена стратегическими приоритетами Вашингтона.

В таком контексте другие попытки расширения программы SAFE, прежде всего в Великобритании, служат дополнительным подтверждением тех же самых ограничений. Несмотря на первоначальный политический импульс, процесс был остановлен на относительно ранней стадии из-за серьезных финансовых, институциональных проблем и проблем безопасности. По сути, такие результаты можно интерпретировать как свидетельство того, что в евроатлантическом пространстве окончательный масштаб SAFE по-прежнему определяется в рамках, где американские интересы играют решающую роль. Вашингтон поощряет Европу к значительному увеличению расходов на оборону, но в пределах, соответствующих трансатлантическим приоритетам. В этом контексте европейским инициативам, таким как SAFE, трудно развить полную способность к независимому принятию решений по любому вопросу первостепенной важности. Именно поэтому SAFE функционирует как проверка пределов европейской автономии. Любое партнерство, не соответствующее трансатлантическим приоритетам, приводит к правовому и политическому тупику. Государства-члены участвуют в принятии решений в рамках правовой и фискальной модели, в значительной степени сформированной по немецким стандартам, и одновременно являются как участниками, так и объектами регулирования. На внешнем плане европейский проект функционирует как структура безопасности, фактическая роль, границы и партнерские отношения которой в конечном итоге определяются внешним фактором. Таким образом, Европейский союз позиционирует себя как структура, инициирующая и разрабатывающая механизмы, но остающаяся объектом в окончательном формировании порядка, в котором эти механизмы функционируют. Для малых наций и государств на европейской периферии реальный вопрос уже не в том, сядут ли они за этот стол, а в том, смогут ли они избежать участи стать частью того, что на этом столе подаётся.

Для Республики Сербской такая конфигурация европейского порядка означает не только то, что Европейский союз должен рассматриваться как пространство, где пересекаются чужие интересы, но и то, что все это преломляется через сложную Дейтонскую конституционную структуру Боснии и Герцеговины. Формально ЕС выступает в качестве партнера Боснии и Герцеговины, но на практике европейские рычаги власти чаще всего применяются через слой совместных институтов и вмешательство внешних субъектов во внутренний порядок, при этом первоначальный Дейтонский договор все чаще рассматривается скорее как препятствие, чем как основа. Республика Сербская действует по отношению к Европейскому союзу в рамках институциональной структуры Боснии и Герцеговины, которая, согласно первоначальной логике Дейтона, должна отражать ее положение как субъекта-учредителя. На практике это означает, что она не может свести свою стратегию к простой линии сближения с ЕС, не поднимая при этом вопрос о том, при помощи каких институтов осуществляется этот процесс, на основе какой интерпретации Дейтона и в каких условиях безопасности и политической ситуации. Чем меньше реальной автономии ЕС в отношениях с ключевыми глобальными игроками и чем больше роль внешних факторов во внутренних процессах Боснии и Герцеговины, тем выше риск того, что европейская повестка в определенных сценариях превратится в средство для постепенного демонтажа Дейтонской позиции Республики Сербской под видом реформ. Именно поэтому стратегическое мышление должно включать в себя работу над собственными ключевыми структурами, прежде всего над укреплением конституционного положения, стабильности институтов и долгосрочных социально-экономических возможностей, позволяющих нейтрализовать внешнее давление, а не просто пассивно его терпеть.

Главная задача для Республики Сербской заключается не только в том, будет ли она приближаться к Европейскому союзу, но и в том, к какому именно союзу она приближается: к иллюзии независимой и стабильной Европы или к реальности ЕС, который сознательно подчиняется идеологическим и политическим моделям, подрывающим его цивилизационные основы, и внешним геостратегическим императивам. В той мере, в какой ЕС трансформируется под давлением внутренних противоречий и одновременных действий Вашингтона, становится неясным не только то, какой будет Европа, но и то, сможет ли она вообще выжить в своем нынешнем виде как политическое образование. Именно эта неопределенность требует от Республики Сербской принимать долгосрочные решения, основываясь не на статичной картине Европы, а на динамике ее возможного ослабления, фрагментации или перестройки. Если сегодняшняя Европа одновременно находится за столом и на столе, то Республика Сербская оказывается в ситуации, когда ее позиция формируется не только в Брюсселе и Берлине, но и в Вашингтоне и других центрах евроатлантической власти. В то же время, за пределами этих рамок, формируются альтернативные глобальные центры власти, с которыми сербский народ исторически и политически связан и с которыми он может выстраивать более активные стратегические связи. В таких условиях борьба за субъектность Республики Сербской, в рамках первоначального Дейтонского соглашения и в отношениях с Европейским союзом, является не вопросом тактического позиционирования, а условием выживания в качестве политического субъекта. Это подразумевает долгосрочную работу над структурными основами выживания, прежде всего над институтами, демографической и сельской базой, образованием и экономикой стратегического значения, с целью снижения уязвимости к внешним потрясениям и чужим проектам.

Это не означает, что альтернативой Европейскому союзу является геополитическая изоляция или простая замена одной опоры на другую. Для Республики Сербской реальная альтернатива заключается не в выходе из европейской структуры, а в том, чтобы рассматривать Европу как один из инструментов, а не как судьбу, сохраняя при этом собственную внутреннюю стабильность и способность взаимодействовать с внешними субъектами на основе четко определенных национальных интересов, а не на чужих прогнозах и ожиданиях.