Для меня нет противоречия между строгим научным исследованием и личными убеждениями или, точнее, между логическими выводами, которые вытекают из результатов предшествующих изысканий. Каждый историк, признает он это или нет, подходит к прошлому с определенным мировоззрением и делает выводы в своем исследовании с определенной позиции – иногда она совпадает с первоначальными предположениями, а иногда отличается от них. Ключевым моментом здесь является интеллектуальная честность. Аргументы должны быть основаны на источниках, методы должны быть прозрачными, а выводы должны оставаться открытыми для опровержения. Мои цивилизационные убеждения не навязаны первоисточниками; они вытекают из долгосрочных закономерностей, которые проявились в ходе моего изучения античности, Средневековья и современной Европы. Поэтому, когда я предупреждаю об упадке Европы или подчеркиваю необходимость культурной самообороны, я делаю это не из идеологической страсти, а из историографической обеспокоенности реальными последствиями, к пониманию которых меня привели мои исследования. Иными словами, убеждение задает направление, наука служит полигоном для проверки, а результаты исследований дают практические уроки; задача же интеллектуала – обеспечить, чтобы все три составляющие находились в диалоге, а не в конфликте.

2. Каким вы видите место разделенных государств в будущей конструкции Европы?

Европа всегда объединяла разделенные, неоднородные и мультикультурные государства. Суть вопроса не в том, является ли государство разнообразным внутри, а в том, вписано ли это разнообразие в осмысленные цивилизационные рамки. Будущая Европа должна избежать двух крайностей: атомизации на десятки микрогосударств, неспособных к самообороне, и репрессивной брюссельской централизации, стирающей локальную идентичность. Единственная жизнеспособная модель – это патриотическая, консервативная, цивилизационная конфедерация, то, что я называю «геспериализмом», где соблюдается принцип субсидиарности, но стратегические полномочия осуществляются совместно. В такой структуре разрозненные государства могут процветать: их внутренняя многогранность становится микрокосмом европейского целого, а не источником постоянной нестабильности.

3. Верите ли вы в цикличность истории?

Да. Цивилизации действительно следуют долгим структурным ритмам: медленная подготовка, период, основанный на трансцендентности, антитеза, укорененная в материализме, синтез, в котором соединяются традиция и разум, а затем медленное угасание через окостенение. Это отчетливо видно на примерах Египта, древнего Китая, Индии, греко-римского мира и многих других, и, разумеется, в европейской цивилизации. Само собой разумеется, эти циклы не повторяются полностью идентично по содержанию, но остаются во многом сопоставимыми по форме. Поздняя Римская республика, к примеру, предлагает впечатляющие аналогии с сегодняшним западным миром, что я показал в своей книге «На пути к империи»: демографический спад, институциональный паралич, массовые миграции, десакрализация, глобализация, социальная поляризация, популизм, «хлеба и зрелищ», моральное истощение и, наконец, гражданская война и империя. Осознание этих закономерностей не обрекает нас на фатализм; напротив, оно дает нам инструменты для действия, позволяя извлечь максимум из исторической необходимости и как можно полнее реализовать свой потенциал, не поддаваясь нереалистичным ожиданиям. Если история и имеет циклическое измерение, то лишь потому, что сама человеческая природа остается трагически неизменной.

4. Как воспринимаются ваши размышления и исследования в Западной Европе?

Реакции, что не удивительно, разделились. В академических кругах мою работу ценят преимущественно за сравнительную методологию и за ряд конкретных параллелей, которые я провожу между различными цивилизациями прошлого. Однако, разумеется, как только я заговариваю о последствиях этих исследований для современного Запада, многие коллеги выражают несогласие с моими выводами, поскольку они противоречат их собственным убеждениям, – как правило, линейным и основанным на идее прогресса. Что касается широкой общественности, реакция в значительной степени зависит от идеологической ориентации. Те, кто чувствует, что Европа переживает глубокий цивилизационный кризис, часто испытывают определенное облегчение, видя, что их интуитивные догадки облечены в историческую форму. Другие же, особенно внутри прогрессивного мейнстрима, любое обращение к цивилизационной идентичности рассматривают как нечто подозрительное или ретроградное. Тем не менее, даже те, кто настроен критически, постепенно вынуждены признать, что кризисы, которые я описывал – миграция, демографический крах, культурная фрагментация, геополитическая слабость – сегодня находятся в центре европейской политики. В этом смысле сама реальность стала моим самым эффективным аргументом, хотя те, кто критиковал меня десять лет назад, а теперь приходят к тем же выводам, никогда бы в этом не признались и не сослались бы на мою работу.

5. Вы и сами родом из разделенного государства, можете ли вы провести параллели между Боснией и Герцеговиной и Бельгией?

Бельгия и Босния и Герцеговина, разумеется, крайне разные государства, но их объединяет как минимум одна структурная проблема: как политические образования они лишены общего цивилизационного нарратива и вынуждены искать способы скорее увеличить, чем уменьшить внутреннее взаимодействие и взаимозависимость. В Бельгии Фландрия и Валлония сосуществуют под одной федеральной крышей, но все чаще живут в обособленных культурных и политических мирах, постоянно споря о том, кто контролирует Брюссель и как установить фискальную справедливость между двумя крайне неравными частями страны. В Боснии и Герцеговине разделение гораздо глубже, так как оно укоренено в религии, истории и геополитической ориентации и дополнительно усилено реальной гражданской войной, хотя, по крайней мере, в отличие от фламандцев и валлонов, все жители Боснии и Герцеговины говорят на одном языке. В обоих случаях государство функционирует лишь до тех пор, пока его удерживают вместе внешнее давление или отдельные элементы, такие как статус Брюсселя; однако стоит интеграционному каркасу ослабнуть, как фрагментация постепенно усиливается. Суть ясна: политическое единство невозможно сконструировать технократическими методами или поддерживать за счет простого институционального паралича. Необходим общий моральный горизонт, символический центр, чувство сопричастности к общей судьбе – как, например, в столь же многообразной, но гораздо менее конфликтной Швейцарии. Без этого государство становится лишь временным соглашением, а не сообществом.

6. Вы представили свою книгу «Европа как цивилизация» в переводе Центра. Как вы считаете, какое место занимает Юго-Восточная Европа в вашем представлении о Европе, особенно после вашего недавнего визита в Республику Сербскую?

Юго-Восточную Европу часто рассматривают как территорию на периферии Европы, и действительно – от Византии и Священной Римской империи до средневековых славянских королевств, от православной духовности и католического влияния до многовековой борьбы против османской экспансии – этот регион часто подвергался конфликтам. В то же время именно в пограничных зонах духовные и психологические особенности той или иной цивилизации проявляются наиболее отчетливо. Во время моего визита в Республику Сербскую на меня произвели глубокое впечатление культурная стойкость, приверженность семье, вере и исторической преемственности – качества, от которых Западная Европа часто отказывалась под влиянием релятивизма и культуры потребления. Будущая геспериалистская Европа должна включать Юго-Восточную Европу не как дополнение, а как опору. Если Европе суждено заново открыть свою идентичность, вклад Белграда, Баня-Луки или Софии может оказаться столь же важным, как и вклад Лиссабона, Гааги или Копенгагена.

7. Существует ли константа в политике Германии в европейской расстановке сил?

Да – это немецкая фундаментальная амбивалентность. С 1945 года немецкая политика балансирует между двумя импульсами: желанием растворить национальную ответственность в наднациональных структурах, чтобы убежать от собственного проблематичного прошлого, и структурным доминированием, которое делает Германию de facto центром Европейского союза. Это создает парадокс: Германия экономически формирует Европу, но отказывается брать на себя явное политическое лидерство; она поощряет интеграцию, но зачастую в соответствии с собственными материальными предпочтениями; она принимает моральный универсализм, но иногда в ущерб стратегической автономии Европы.

Сегодня это особенно очевидно, поскольку Германия по идеологическим соображениям стремится навязать всему континенту свою политику массовой миграции, климатической нейтральности и «вокизма», распространяя свою суицидальную девиацию на всю нашу цивилизацию. Таким образом, истинная константа немецкой политики – это ее нерешенный вопрос идентичности: великая держава, которая больше не хочет этого признавать и чьи колебания или ошибки все сильнее парализуют весь Европейский союз. В очередной раз будущее Европы зависит от Германии: в тот момент, когда Берлин наконец решит отказаться от «вокизма», судьба всех его соседей может измениться в мгновение ока – к лучшему.

Чланак Упадок Европы — интервью с Давидом Энгельсом се појављује прво на ЦЕНТР СОЦИАЛЬНО-ПОЛИТИЧЕСКИХ ИССЛЕДОВАНИЙ.

В таких рамках Республика Сербская может рассматриваться как субъект, который подходит к вопросу развития энергетики в рамках ответственной и долгосрочной политики, стремясь при помощи своих инициатив и активного подхода внести вклад не только в собственную стабильность, но и в более широкую энергетическую безопасность Боснии и Герцеговины и в процесс региональной взаимосвязи. Исходя из того, что как Республика Сербская, так и Босния и Герцеговина в целом по-прежнему являются зонами ограниченной газификации, все новые инициативы в этой области приобретают большее значение, чем обычные инфраструктурные проекты. Их можно рассматривать как часть более широкого процесса, который, в случае дальнейшего развития и реализации, может ознаменовать вступление в новую фазу развития энергетики, с последствиями, выходящими за рамки вопроса поставок и затрагивающими более широкие рамки развития, экономического и стратегического позиционирования Республики Сербской, а также Боснии и Герцеговины в целом.

В таких условиях регион Восточного Средиземноморья все чаще становится одним из важных центров новой энергетической динамики, которая также распространяется на Юго-Восточную Европу. Этот регион является перекрестком рисков безопасности, инфраструктуры СПГ, морских маршрутов, торговых соглашений и усилий различных участников по расширению вариантов поставок и усилению своего влияния на будущие маршруты энергетической связи. Поэтому отношения между Восточным Средиземноморьем и внутренними энергетическими потоками на Балканах теперь следует рассматривать как часть более широкой энергетической геополитики, в которой тесно переплетены вопросы источников, маршрутов, логистики и политической стабильности. Именно в этом более широком контексте следует рассматривать важность южного маршрута поставок газа в Боснию и Герцеговину через Хорватию.

Сегодня Восточное Средиземноморье имеет важное значение не только как географический регион, где пересекаются интересы энергетики и безопасности, но и как один из более широких источников динамики, который через цепочки поставок СПГ, адриатическую инфраструктуру и региональные транспортные системы также влияет на внутреннее энергетическое планирование на Балканах. Поэтому связь между Восточным Средиземноморьем и Боснией и Герцеговиной можно рассматривать как часть более сложной энергетической сети, в которой средиземноморские, адриатические и сухопутные маршруты совместно формируют новые варианты поставок. В ситуации, когда Европа стремится снизить свою зависимость от ограниченного числа маршрутов поставок и укрепить энергетическую стабильность, этот более широкий южный регион приобретает дополнительное значение для Боснии и Герцеговины, а следовательно, косвенно и для Республики Сербской.

В рамках более широкой геоэнергетической обстановки южный маршрут поставок газа приобретает особое значение. Так называемый южный интерконнектор  в этом смысле представляет собой потенциальное направление соединения БиГ с хорватской транспортной системой, адриатической инфраструктурой СПГ и терминалом на острове Крк, что делает вопрос снабжения более непосредственно связанным с широким адриатическим и средиземноморским регионом. С этой точки зрения его важность обусловлена ​​тем, что в случае дальнейшего развития проекта и выполнения необходимых условий он может открыть дополнительную точку входа и тем самым укрепить возможности диверсификации поставок в Боснию и Герцеговину, а косвенно и в Республику Сербскую.

Таким образом, вопрос этого направления будет рассматриваться не только с точки зрения расширения вариантов поставок, но и с точки зрения укрепления условий для более стабильной непрерывности поставок, что будет иметь существенные последствия для энергетической безопасности. Связь с Восточным Средиземноморьем именно здесь обретает своё истинное значение. Восточное Средиземноморье следует понимать не как единый и заранее определенный источник для этой части Европы, а как более широкое энергетическое пространство, важность которого передается через цепочки поставок СПГ, морские маршруты, терминалы и наземные транспортные системы. Таким образом, южное направление можно рассматривать как одно из потенциальных звеньев, через которое часть этой более широкой средиземноморской динамики могла бы распространиться и на Балканы.

С этой точки зрения, Южный интерконнектор можно рассматривать и в более широком контексте европейских усилий по постепенному укреплению общей устойчивости системы в условиях возросшей энергетической неопределенности и более выраженного осознания уязвимости существующих цепочек поставок. Общедоступная информация о работе терминала на острове Крк дополнительно указывает на растущую важность адриатического направления в более широкой региональной энергетической взаимосвязи, что также придает этому проекту значение для Боснии и Герцеговины. Однако к этому варианту следует относиться с определенной осторожностью. Его ценность, в случае дальнейшего развития, может в первую очередь отразиться в расширении выбора и постепенном снижении структурной зависимости от ограниченного числа маршрутов поставок.

Тем не менее, и этот способ снабжения не лишен неопределенности. Сбои на обширном пространстве Ближнего Востока, чувствительность глобальных потоков СПГ и значимость ключевых морских проливов показывают, насколько быстро кризисы в этой части мира могут отразиться на европейском рынке, влияя на безопасность поставок, динамику цен и общую рыночную предсказуемость. С этой точки зрения даже те направления, которые зачастую рассматриваются как диверсификационные, остаются под влиянием широкой геополитической динамики. Именно поэтому в академическом и аналитическом разрезе уместнее говорить о Южном интерконнекторе как о варианте со значительным потенциалом, нежели как о заранее проработанном и окончательном решении.

Его потенциальная значимость заключается не в том, что он устранит все формы энергетической уязвимости, а в том, что он может способствовать большей гибкости, постепенному расширению выбора и снижению зависимости от ограниченного числа каналов поставок. Другими словами, диверсификация не означает исчезновения рисков, а их распределение и потенциальное снижение. Именно поэтому ценность этого направления следует оценивать в контексте более широкой энергетической архитектуры, а не исключительно через призму отдельного проекта или отдельного политического момента.

В этом контексте и Восточный интерконнектор с Сербией, то есть восточное направление газового сообщения Республики Сербской, а следовательно, и Боснии и Герцеговины, все чаще становится одним из наиболее важных направлений в более широкой политике газификации. С точки зрения Республики Сербской, его важность обусловлена ​​прежде всего первостепенным значением этого направления с точки зрения поставок и дальнейшего развития газификации, а также его географическим положением, существующими энергетическими связями и возможностью внести вклад в более стабильное снабжение и расширение газовой инфраструктуры в Республике Сербской. В то же время вопрос более широкой диверсификации на уровне Боснии и Герцеговины следует рассматривать в более широком и сложном нормативно-правовом и геополитическом контексте, особенно в условиях внешних потрясений.

Поэтому оправдано рассматривать и Южный, и Восточный интерконнектор как потенциально взаимодополняющие элементы более широкой энергетической политики, а не обязательно как взаимоисключающие варианты. Однако дальнейшее развитие этих процессов пока не позволяет сделать окончательных оценок, поэтому уместнее говорить о направлениях, которые постепенно конкретизируются, а не об уже достигнутых результатах.

С точки зрения Республики Сербской, ключевой вопрос заключается не в том, как заменить существующую поддержку, а в том, как, помимо основного энергоснабжения через Восточный интерконнектор, рассмотреть другие варианты, которые укрепят стабильность в долгосрочной перспективе, снизят структурную уязвимость и оставят возможности для развития. Такой подход также основан на обязательствах, которые Босния и Герцеговина принимает на себя как договаривающаяся сторона Энергетического сообщества, особенно в части, касающейся безопасности газоснабжения. В этом отношении оценка рисков, план превентивных действий и план действий в чрезвычайных ситуациях имеют особое значение, поскольку они представляют собой основные инструменты управления сбоями и кризисами в секторе газоснабжения.

Поэтому вопрос газификации не следует сводить к узкому обсуждению отдельных маршрутов, а следует рассматривать как часть более широкого институционального планирования, планирования развития и обеспечения безопасности, особенно в условиях, когда сбои на Ближнем Востоке, чувствительность глобальных потоков СПГ и политическая обусловленность инфраструктурных проектов стали постоянными элементами общей обстановки в сфере безопасности.

В целом, связь с Восточным Средиземноморьем показывает, что вопрос поставок газа в Боснию и Герцеговину больше нельзя рассматривать исключительно в локальном контексте. Напротив, она все больше становится частью более широкой энергетической геополитики, связывающей Средиземноморье, Адриатическое море и Балканы. Южный интерконнектор, как потенциальное звено с Адриатическим морем и более широким Средиземноморьем, приобретает все большее значение в логике диверсификации в то время, когда Европа подвержена выраженной энергетической чувствительности, ценовым колебаниям и геополитически обусловленным рискам. В этих рамках Восточное Средиземноморье также остается важным как один из более широких энергетических регионов, из которого косвенно и через более сложную цепочку поставок могут формироваться новые возможности поставок.

С этой точки зрения Восточный интерконнектор в направлении Сербии также приобретает дополнительное значение, поскольку он имеет первостепенное значение для Республики Сербской с точки зрения поставок и дальнейшего развития газификации. В то же время, рассмотрение других направлений показывает, что этот вопрос является не только техническим или инфраструктурным, но имеет и более широкий и долгосрочный стратегический контекст. В этом смысле Республика Сербская может рассматриваться как фактор, который, опираясь в первую очередь на Восточный интерконнектор, стремится сохранять открытость к другим направлениям поставок газа и потенциальным источникам, рассматривая газификацию в более широком контексте стратегической гибкости и энергетической стабильности.

Такой подход, в случае его дальнейшего развития, может иметь более широкое значение не только для Боснии и Герцеговины, но и для региональной энергетической взаимосвязи. В то же время он позволит рассматривать Боснию и Герцеговину не только как пространство структурных ограничений, слабостей и внешнего вмешательства, но и как пространство, где благодаря конкретным инициативам и ответственному энергетическому планированию укрепляется безопасность поставок и закрепляются предположения об экономической стабильности, что в целом является важным условием долгосрочной устойчивости. Поэтому конструктивный подход Республики Сербской приобретет значение, выходящее за рамки внутреннего уровня, и станет актуальным для более широкой региональной энергетической взаимосвязи.

Такое направление также будет соответствовать более широким европейским усилиям по укреплению безопасности поставок, снижению уязвимости к внешним сбоям и повышению экономической стабильности за счет диверсификации маршрутов и источников поставок. Именно поэтому связь Боснии и Герцеговины и Республики Сербской с энергетической динамикой Восточного Средиземноморья и новыми формами региональной газовой инфраструктуры перестанет быть второстепенным вопросом, а станет частью более широкого осмысления того, как современные риски и новые возможности учитываются в планировании энергетики и развития. В конечном счете, именно здесь проявляется более широкое значение этого подхода, поскольку в условиях неопределенности его наибольшая ценность заключается в способности сохранить свободу стратегического выбора.

Полная версия журнала доступна по следующей ссылке:

Четвёртый номер журнала «Serbian Strategies International»

Источник: Serbian Strategies International

Чланак Республика Сербская в новой энергетической геополитике между Восточным Средиземноморьем и Боснией и Герцеговиной — опубликовано в журнале «Serbian Strategies International» се појављује прво на ЦЕНТР СОЦИАЛЬНО-ПОЛИТИЧЕСКИХ ИССЛЕДОВАНИЙ.

В какой степени мы, современное общество, можем с научной точки зрения утверждать, что понимаем, что произошло с сербами во время Второй мировой войны? Действительно ли 1941 год стал для сербов годом, имеющим библейское значение? Как сербский народ отреагировал на зло, воплощенное в системе государственного устройства во время величайшего конфликта в истории цивилизации? Вот лишь некоторые из вопросов, на которые необходимо постоянно искать ответ, не только для того, чтобы понять прошлое, но и для того, чтобы мы, потомки жертв и героев сопротивления, могли определить настоящее и будущее сербского народа и Республики Сербской.

Геноцид сербов в Независимом государстве Хорватия (1941–1945) был попыткой данного государства полностью уничтожить сербов на своей территории. (Вкратце, геноцид означает попытку систематического, заранее спланированного уничтожения расовой, этнической, религиозной или национальной группы) Независимое государство Хорватия (НГХ) было провозглашено 10 апреля 1941 года после нападения стран «оси» на Королевство Югославия. Оно охватывало бóльшую часть территории современной Хорватии, всю Боснию и Герцеговину и небольшие части Сербии (Срем вплоть до Земуна, а также в течение короткого периода часть Рашки). Осуществление геноцида сербов в НГХ и создание этнически чистого хорватского государства планировалось еще до начала Второй мировой войны. Это было обусловлено идеологией хорватского «праваштва» и деятельностью Римско-католической церкви, объединенных идеей так называемого «хорватского государственного и исторического права», то есть концепцией единого политического народа, которая сформировалась в хорватских кругах в середине XIX века, хотя исторические корни нетерпимости и дегуманизации сербов уходят гораздо глубже. Лидеры террористического хорватского движения усташей еще в эмиграции, в период между двумя мировыми войнами, рассматривали такие формы массового насилия, как геноцид армян со стороны Турции, чтобы применить аналогичные методы против сербов. И позже, в годы войны, придя к власти в НГХ, они продолжали консультироваться со своими нацистскими партнерами и образцами для подражания.

Целью стали около 2 000 000 сербов – коренное население, веками проживавшее на территории тогдашней НГХ (насчитывавшей около 6 000 000 жителей), провозглашенной в рамках нацистского порядка. Изгнание и насильственное обращение сербов в католичество были лишь частью проекта. Другая, радикальная и наиболее очевидная часть этих усилий, помимо одиночных и массовых убийств, подразумевала создание большого количества лагерей. Одной из особенностей геноцида в НГХ была исключительно жестокая природа совершения преступлений: сбрасывание жертв в карстовые ямы в Лике, Далмации и Герцеговине, а также в других регионах. Характерной чертой монструозности злодеяний был прямой контакт палача с жертвой и труднообъяснимая степень садизма: перерезание горла, убийства кувалдой и другими тупыми предметами, повешения… Чудовищность этих преступлений вызывала содрогание даже у представителей немецких и итальянских формирований.

С самого начала геноцид одобрялся государством и управлялся им. НГХ использовало всю бюрократическую, военную, полицейскую, транспортную и иную инфраструктуру для совершения преступлений. Расовые и антисербские законы и указы были частью системы уничтожения, созданной по образцу нацистских расовых законов. Помимо многочисленных непосредственных исполнителей, значительная часть общества НГХ поддерживала эти преступления; были и те, кто просто наблюдал за происходящим, не предпринимая ничего для предотвращения злодеяний. Те немногие храбрецы, что решались на осуждение, оказывались в лагерях или в рядах движения сопротивления. В преступлениях против сербов в НГХ участвовало большое число мусульман, которые, особенно в начале войны, пользовались особым статусом в этом государстве – союзнике нацистского режима. По всей территории НГХ совершались масштабные массовые расправы над сербами. Такие места, как Пребиловцы или Придворица в Герцеговине, Стари-Брод на Дрине, Дракулич, Шарговац и Мотике близ Баня-Луки, Гаравице под Бихачем, Глина, Ливно и другие, стали ареной невообразимых зверств над тысячами женщин, детей и мужчин, убитых за их сербскую православную идентичность.

Со всей территории НГХ прибывали железнодорожные составы с огромным количеством сербских узников, предназначенных для уничтожения. По данным историков, в НГХ функционировало 24 лагеря и сотни других мест заключения и транзита. Двумя крупнейшими системами лагерей смерти были Госпич – Ядовно – Паг, действовавшая с апреля по 15 августа 1941 года, и система лагерей смерти Ясеновац, работавшая с конца августа 1941 года до 22 апреля 1945 года, когда последняя группа узников Ясеноваца совершила прорыв. Большинство сербов было убито на сотнях местных мест казней по всей стране, в то время как крупные лагерные системы стали символом всех страданий в НГХ. Упомянутые системы лагерей смерти – Госпич – Ядовно – Паг и Ясеновац – функционировали, хронологически сменяя друг друга на протяжении всего существования НГХ. В некотором смысле они составляли его суть, ось его (бес)смыслия. На первом месте стояло уничтожение сербов, а затем, в соответствии с новым нацистским порядком и при минимальной инициативе извне – ради интеграции в нацистский порядок Европы того времени – уничтожение евреев и цыган. Это были тесно связанные между собой события на местах, но события с разной динамикой. Уничтожение евреев также осуществлялось в рамках общеевропейского контекста Холокоста.

Система лагерей смерти Ясеновац стала символом того, что пережили сербы в НГХ. Этот лагерный комплекс, отличавшийся особой жестокостью, занимал территорию в 210 квадратных километров и включал в себя лагеря (которые в историографии обозначаются порядковыми номерами от I до V: Крапье, Брочица, Циглана, Кожара и Стара-Градишка), а также места казней, крупнейшим из которых, безусловно, является Доня-Градина (ныне находится на территории Республики Сербской в общине Козарска-Дубица), и другие лагерные локации и объекты. Трагедия Ясеноваца особенно усугубилась после немецко-хорватского наступления на Козаре. Таким образом, нацистская Германия, помимо роли международного покровителя, выступала и в качестве прямого исполнителя геноцида сербов в НГХ. Как следствие системы Ясеноваца, в НГХ были сформированы и специализированные лагеря только для сербских детей: Ястребарско, Горня-Риека и Сисак. В НГХ функционировало множество мест, где содержались и ликвидировались женщины и дети. Это навсегда останется в истории цивилизации.

В ответ на угрозу полного уничтожения сербский народ летом 1941 года поднял массовое восстание против НГХ и создал антиоккупационное движение, преследовавшее лишь одну цель – выжить. Лишь позже это движение разделилось на коммунистическое (революционное) и роялистское (Равногорское движение), что привело к жестокой гражданской войне на идеологической почве и повлекло за собой новые потери среди сербского народа. Большую часть партизанского движения на территории бывшей Югославии (которая после войны стала союзным государством во главе с атеистической коммунистической партией) составляли сербы, бывшие главной опорой антифашистской и антиоккупационной борьбы. Хотя официальный нарратив, сформированный в послевоенной Югославии, опирался на ложную идеологизированную картину равного вклада всех народов и народностей в борьбу, а также на фальшивую симметрию их жертв, сербский народ сохранил альтернативную семейную память вне системы коммунистической идеологии. На её основе сформировался своего рода защитный рефлекс, призванный не допустить повторения Ясеноваца и НГХ.

В период, когда в начале девяностых годов XX века под ударами извне и изнутри распадалась Югославия, сербский народ в качестве защитного механизма, помимо существования Сербии, сформировал Республику Сербская Краина и Республику Сербскую. Это стало формой коллективного «НЕТ» повторению геноцида. Республика Сербская Краина исчезла под ударами хорватской армии в 1995 году, а Республика Сербская по международному мирному соглашению была признана в качестве энтитета с широкими государственными полномочиями внутри БиГ. Вместе с Сербией сегодня мы обязаны систематически исследовать эти события, бережно хранить память о жертвах и стремиться осознать уроки трудного прошлого нашего народа.

Сербская православная церковь включила Новомучеников Ясеновацких и других в заветную вертикаль памяти сербского народа. Их страдания мы сегодня осмысляем через призму Голгофы и Воскресения. Кроме того, сосредоточенность на личных и семейных историях жертв с этой эсхатологической точки зрения полностью совпадает с современным мультидисциплинарным подходом к сохранению исторической памяти.

Чланак Геноцид сербов в Независимом государстве Хорватия се појављује прво на ЦЕНТР СОЦИАЛЬНО-ПОЛИТИЧЕСКИХ ИССЛЕДОВАНИЙ.

На протяжении десятилетий Европейский союз стремился позиционировать себя на международной арене в качестве независимого политического образования, способного формировать ход мировых процессов, но, несмотря на свою экономическую мощь, единый рынок и привлекательность расширения, сегодня, под влиянием многочисленных факторов на глобальном уровне, становится все более очевидным, что сфера его влияния ограничена. В ключевых вопросах безопасности и геополитики Европа все меньше выступает в роли того, кто принимает решения, и все больше – в роли объекта, решения в отношении которого принимают другие. Несмотря на то, что это один из наиболее экономически развитых регионов мира, его материальная мощь не сопровождается соразмерной стратегической независимостью. В условиях интенсивной глобальной перестройки Европейский союз стремится занять позицию участника переговоров, но все чаще оказывается на самом столе, где другие игроки выражают свои собственные интересы. Разрыв между самовосприятием Европы и реальностью обнажил главное противоречие проекта ЕС: он не может создать силу как геополитическое образование в классическом смысле, а действует скорее как система технократического и нормативного контроля, направленного прежде всего на дисциплинирование собственных членов. В рамках этой системы Германия позиционировала себя в качестве центральной оси, внедрив свои правовые, экономические и нормативные модели в сами основы Союза. Она управляет Европой не посредством открытого, формального господства, а посредством контроля над институциональными рычагами, нормативной базой и правилами регулирования, которые формируют решения всей системы. Парадокс нашего времени заключается в том, что государство, дважды в XX веке вызвавшее крупнейшие потрясения на континенте, после 1945 года стало центром, определяющим рамки того, что возможно, желательно и допустимо в Европе. Сочетание страха перед возрождением немецкой мощи и политического реализма, требовавшего её постоянной институциональной связи с Западом, привело к созданию Декларации Шумана и Европейского сообщества угля и стали, первоначально задуманных как средство сдерживания немецкой промышленной мощи. Однако со временем произошёл исторический поворот, в результате которого механизмы, предназначенные для ограничения Германии, стали рычагами для расширения её влияния. Германия не стала доминировать в Европе внезапно, а добилась этого, постепенно интегрируя свои модели в европейскую институциональную архитектуру.

Формально Европейский Союз – это сообщество равноправных государств, в котором решения принимаются консенсусом или квалифицированным большинством. В действительности же он функционирует как система, в которой власть проистекает из контроля над нормами, правилами и институциональными механизмами, определяющими порядок принятия решений в ключевых областях. Именно в этой сфере Германия со временем получила структурное преимущество и стала ключевым носителем реальной власти. Эта власть проявляется через управления Европейской комиссии, чей технократический аппарат постоянно разрабатывает стандарты, процедуры и нормативные рамки, определяющие поведение государств, рынков и институтов. Германия рано осознала, что реальная власть формируется именно в этих, казалось бы, технических сферах. Именно поэтому страна структурно сформировала свою правовую, экономическую и промышленную матрицу в ключевых областях, таких как конкуренция, экономика и финансы. Логика ордолиберализма, то есть немецкое убеждение в том, что государство не управляет системой напрямую, а устанавливает рамки правил, которым необходимо подчиняться, наряду с фискальной дисциплиной, формализмом и контролем над долгом, стала доминирующим рычагом европейской политики и одним из ключевых инструментов, с помощью которых Берлин обеспечивает себе центральное и привилегированное положение в европейском порядке. Однако мощь, которую Германия накопила в рамках ЕС, сформировалась не как классическая геополитическая сила, а как превосходство в сфере правил и норм, основанное на неолиберальной парадигме, которая ставит во главу угла фискальную дисциплину, рыночную логику и ограниченную роль государства в стратегическом проецировании силы.

Нынешняя администрация в Вашингтоне все чаще рассматривает существующую европейскую модель, сформированную под нормативным руководством Германии, в качестве источника идеологической уязвимости и угрозы безопасности на широком западном пространстве. С этой точки зрения, Европейский союз строит все более сложную систему норм и процедур, но в то же время теряет стратегическую ясность, демографическую стабильность и способность эффективно стабилизировать общество. Таким образом, новый американский подход постепенно отказывается от парадигмы партнерства, в которой ЕС являлся одним из столпов общей безопасности, и движется в сторону политики давления, корректировки и перестройки европейской институциональной структуры и курса на формирование идентичности. В американском восприятии, наиболее явно после окончания Второй мировой войны, Европа все меньше воспринимается как гарант безопасности Запада и все больше как источник риска, требующий активного управления. Эти изменения были дополнительно и недвусмысленно изложены в новой Стратегии национальной безопасности Соединенных Штатов, опубликованной в начале декабря 2025 года.

В этом стратегическом документе Европа представлена ​​не как участник в обеспечении безопасности, а как область внутренней нестабильности, институциональной инерции и политической неопределенности. Особое внимание уделяется вызовам, связанным с массовой миграцией, демографическим спадом и идеологическими концепциями, подавляющими ее собственные традиционные основы. Из такой концепции следует вывод, что с американской точки зрения необходимо переосмыслить Европу идеологически, цивилизационно и институционально не столько как равноправный стратегический субъект, сколько как проблемное пространство безопасности в рамках более широкой западной системы. Далее в том же документе особо подчеркивается, что Европа несет бремя глубоких внутренних структурных проблем, включая нормативные практики, ограничивающие суверенитет и свободу, миграционную политику, которая трансформирует континент и порождает социальные конфликты, демографический спад и эрозию национальной идентичности. Ситуацию усугубляет американская оценка, согласно которой при сохранении этих тенденций надежность некоторых европейских государств как союзников окажется под вопросом. В этом американском видении проводится четкое различие между Европейским союзом как институциональной структурой и Европой как зоной безопасности в более широком геополитическом смысле, так что ЕС фигурирует в Национальной стратегии безопасности США в ограниченном и в основном косвенном виде, в то время как Европа рассматривается прежде всего как зона безопасности и совокупность государств-союзников в рамках более широкой системы безопасности. Это показательный сигнал политической иерархии внутри западного блока. Именно поэтому часть политической элиты в таких странах, как Эстония, которая последовательно выступает за Атлантический союз и неразрывно связана с американским военным присутствием, выражает обеспокоенность тем, что новая Стратегия национальной безопасности США, в связи с этим изменением приоритетов, может поставить под сомнение стабильность восточного фланга и роль ЕС как гаранта безопасности. Эта обеспокоенность вызвана не сопротивлением Вашингтону, а оценкой того, что американская стратегическая модель все меньше и меньше опирается на Европейский союз как партнера и все больше – на прямое двустороннее взаимодействие с союзниками и давление на сами основы европейского проекта.

Эти опасения еще больше усиливаются тем фактом, что европейские государства строили свои стратегии, исходя из предположения, что статья 5 Договора НАТО представляет собой надежную и практически автоматическую гарантию безопасности со стороны Соединенных Штатов, что позволило им сосредоточиться на экономическом и социальном развитии с относительно низкими инвестициями в собственные оборонные возможности. Однако уже во время создания Альянса, под влиянием Сената США, в статье 5 обязательство коллективной обороны было сформулировано таким образом, что каждое государство в соответствии со своими конституционными процедурами принимает те меры, которые считает необходимыми, а не автоматически вступает в войну. По сути, то, что в Европе воспринималось как практически неоспоримая гарантия, всегда зависело от политической воли в Вашингтоне, а не от правового автоматизма. На эту реальность косвенно указывал Конрад Аденауэр еще на ранних этапах холодной войны и неоднократно настаивал на том, что только американские чиновники, занимающие ключевые военные и гражданские должности, могут удерживать Альянс вместе, тем самым подтверждая, что сплоченность НАТО и безопасность западноевропейских государств на практике зиждутся на постоянном политическом и военном присутствии Соединенных Штатов. Именно поэтому вопрос о политической воле Соединенных Штатов имеет решающее значение для союзников, которые на протяжении десятилетий считали свою безопасность гарантированной. Параллельно с этим изменением американской стратегии в Европейском союзе усиливаются инициативы по развитию собственной инфраструктуры безопасности и промышленности, выходящей за рамки полной зависимости от американского влияния. Наиболее конкретным выражением этих амбиций стал новый инструмент «Действия в области безопасности для Европы» (SAFE), официально учрежденный Регламентом Совета (ЕС) 2025/1106 от 27 мая 2025 года, посредством которого Европа стремится создать автономный оборонно-промышленный комплекс, менее привязанный к трансатлантическим цепочкам поставок и процессам принятия решений. Однако, несмотря на то, что SAFE позиционирует себя как совместный европейский проект, очевидно, что его концепция и приоритеты в значительной степени отражают немецкие промышленные и регуляторные интересы, которые Берлину удалось трансформировать в политику всего Союза благодаря его долгосрочной позиции в директоратах Европейской комиссии. В этом смысле SAFE является логическим продолжением немецкой стратегии, в рамках которой превосходство в области правил и стандартов, приобретенное в сфере рынков и финансов, постепенно переносится в сферу обороны и вооружений. На практике, посредством программы SAFE, Брюссель пытается восстановить стратегическую уверенность европейской оборонной промышленности в собственных силах с помощью новых финансовых механизмов. Совместные заказы и субсидии на производство боеприпасов, бронированных боевых машин и вспомогательных систем, средств противовоздушной обороны и ракет должны создать образ Европы, которая впервые со времен холодной войны всерьез инвестирует в собственные вооруженные силы. Однако, если перейти от уровня политических решений к уровню конкретных систем вооружения, становится ясно, что масштабы этой власти структурно ограничены конфигурацией самих боевых систем. Большинство ключевых компонентов, от авиационных платформ, радаров и оптоэлектронных датчиков до систем управления, информации и связи, криптографической защиты, систем наведения и спутниковой поддержки, технологически и в соответствии со стандартами интегрированы в оперативно-технологическую структуру США и НАТО. В оперативном плане это означает, что такие функции, как тактические сети передачи данных, спутниковая связь, позиционирование и синхронизация времени, программное обеспечение для управления боевыми действиями и определенные уровни наведения зависят от стандартов, инфраструктуры или лицензий, над которыми в ключевых сегментах отсутствует полный европейский контроль. Без этого ключевого аспекта нынешняя европейская структура безопасности не могла бы функционировать в полную силу, и даже при такой поддержке любая провозглашенная автономия ограничена риторикой и промышленными программами. Дополнительный парадокс заключается в том, что ключевые военно-промышленные мощности Западной Европы, такие как «Райнметалл», «Краус-Маффей Вегманн»/«КНДС», «Эйрбас Дифенс энд Спейс», «Бэй-И-Системс», «Леонардо», «Талес» и «Сааб», в основном приватизированы. Следует учитывать, что эти корпорации имеют разные модели собственности и степень государственного влияния, но это не меняет их рыночной ориентации и ограниченного производства дорогостоящих платформ.

Это означает, что ими в значительной степени движет логика прибыли, акционеров и высокой рентабельности, поэтому SAFE, вместо создания широкой базы дешевого и массового производства, в первую очередь приводит к тому, что огромные государственные средства направляются в руки нескольких доминирующих корпораций, которые из-за многочисленных структурных ограничений на практике поставляют лишь относительно небольшие серии чрезвычайно дорогих платформ с длительными сроками поставки и, следовательно, существенно ограниченным влиянием на оперативные возможности европейской обороны. Именно в таком соотношении сил, когда SAFE не обеспечивает широкомасштабного, массового и дешевого производства, логично, что Соединенные Штаты не допустят развития европейской оборонной архитектуры, в которой роль Америки отошла бы на второй план. Дело не только в том, что Европа в настоящее время не может функционировать без американской технологической базы, но и в том, что любая серьезная попытка подлинной автономии будет означать ослабление американского влияния на Европу.

В этом контексте показательным примером является укрепление двустороннего сотрудничества между Германией и Турцией в области обороны и оборонной промышленности, при этом национальная инициатива приобретает европейское измерение, поскольку Берлин стремится интегрировать Турцию в европейские цепочки поставок оборонной промышленности и, косвенно, в рамки соглашения SAFE. Такой подход посылает четкий политический сигнал о стремлении Европы самостоятельно выбирать своих партнеров в области обороны и вооружений и не позволять Вашингтону принимать решения по этому вопросу. Однако к концу ноября стало ясно, что Турция все-таки не присоединится к программе, что сделало всю эту затею еще более ярким отражением бессилия Европы. Особый аспект этому вопросу придает нормативное требование, заложенное в самом документе SAFE, согласно которому не менее 65% стоимости компонентов конечной системы должны быть европейского происхождения. Внедрение этого требования на практике ограничит прежнее доминирование американских поставщиков и постепенно перенаправит закупки в сторону европейской оборонной промышленности. Исходя из вышесказанного, сама программа SAFE, с одной стороны, достаточно амбициозна, чтобы сформулировать то, чего хочет Европа, но, с другой стороны, ее реализация выявляет существенную зависимость европейской архитектуры безопасности от Соединенных Штатов и ограниченный суверенитет в плане выбора партнеров и технологий. Тот же самый американский стратегический документ, который описывает Европу как пространство нестабильности, а не как партнера в создании глобальной безопасности, также определяет рамки, в которых оцениваются результаты применения этого инструмента. Это означает, что Европа может планировать увеличение расходов на безопасность, но сфера действия этого инструмента по-прежнему будет ограничена стратегическими приоритетами Вашингтона.

В таком контексте другие попытки расширения программы SAFE, прежде всего в Великобритании, служат дополнительным подтверждением тех же самых ограничений. Несмотря на первоначальный политический импульс, процесс был остановлен на относительно ранней стадии из-за серьезных финансовых, институциональных проблем и проблем безопасности. По сути, такие результаты можно интерпретировать как свидетельство того, что в евроатлантическом пространстве окончательный масштаб SAFE по-прежнему определяется в рамках, где американские интересы играют решающую роль. Вашингтон поощряет Европу к значительному увеличению расходов на оборону, но в пределах, соответствующих трансатлантическим приоритетам. В этом контексте европейским инициативам, таким как SAFE, трудно развить полную способность к независимому принятию решений по любому вопросу первостепенной важности. Именно поэтому SAFE функционирует как проверка пределов европейской автономии. Любое партнерство, не соответствующее трансатлантическим приоритетам, приводит к правовому и политическому тупику. Государства-члены участвуют в принятии решений в рамках правовой и фискальной модели, в значительной степени сформированной по немецким стандартам, и одновременно являются как участниками, так и объектами регулирования. На внешнем плане европейский проект функционирует как структура безопасности, фактическая роль, границы и партнерские отношения которой в конечном итоге определяются внешним фактором. Таким образом, Европейский союз позиционирует себя как структура, инициирующая и разрабатывающая механизмы, но остающаяся объектом в окончательном формировании порядка, в котором эти механизмы функционируют. Для малых наций и государств на европейской периферии реальный вопрос уже не в том, сядут ли они за этот стол, а в том, смогут ли они избежать участи стать частью того, что на этом столе подаётся.

Для Республики Сербской такая конфигурация европейского порядка означает не только то, что Европейский союз должен рассматриваться как пространство, где пересекаются чужие интересы, но и то, что все это преломляется через сложную Дейтонскую конституционную структуру Боснии и Герцеговины. Формально ЕС выступает в качестве партнера Боснии и Герцеговины, но на практике европейские рычаги власти чаще всего применяются через слой совместных институтов и вмешательство внешних субъектов во внутренний порядок, при этом первоначальный Дейтонский договор все чаще рассматривается скорее как препятствие, чем как основа. Республика Сербская действует по отношению к Европейскому союзу в рамках институциональной структуры Боснии и Герцеговины, которая, согласно первоначальной логике Дейтона, должна отражать ее положение как субъекта-учредителя. На практике это означает, что она не может свести свою стратегию к простой линии сближения с ЕС, не поднимая при этом вопрос о том, при помощи каких институтов осуществляется этот процесс, на основе какой интерпретации Дейтона и в каких условиях безопасности и политической ситуации. Чем меньше реальной автономии ЕС в отношениях с ключевыми глобальными игроками и чем больше роль внешних факторов во внутренних процессах Боснии и Герцеговины, тем выше риск того, что европейская повестка в определенных сценариях превратится в средство для постепенного демонтажа Дейтонской позиции Республики Сербской под видом реформ. Именно поэтому стратегическое мышление должно включать в себя работу над собственными ключевыми структурами, прежде всего над укреплением конституционного положения, стабильности институтов и долгосрочных социально-экономических возможностей, позволяющих нейтрализовать внешнее давление, а не просто пассивно его терпеть.

Главная задача для Республики Сербской заключается не только в том, будет ли она приближаться к Европейскому союзу, но и в том, к какому именно союзу она приближается: к иллюзии независимой и стабильной Европы или к реальности ЕС, который сознательно подчиняется идеологическим и политическим моделям, подрывающим его цивилизационные основы, и внешним геостратегическим императивам. В той мере, в какой ЕС трансформируется под давлением внутренних противоречий и одновременных действий Вашингтона, становится неясным не только то, какой будет Европа, но и то, сможет ли она вообще выжить в своем нынешнем виде как политическое образование. Именно эта неопределенность требует от Республики Сербской принимать долгосрочные решения, основываясь не на статичной картине Европы, а на динамике ее возможного ослабления, фрагментации или перестройки. Если сегодняшняя Европа одновременно находится за столом и на столе, то Республика Сербская оказывается в ситуации, когда ее позиция формируется не только в Брюсселе и Берлине, но и в Вашингтоне и других центрах евроатлантической власти. В то же время, за пределами этих рамок, формируются альтернативные глобальные центры власти, с которыми сербский народ исторически и политически связан и с которыми он может выстраивать более активные стратегические связи. В таких условиях борьба за субъектность Республики Сербской, в рамках первоначального Дейтонского соглашения и в отношениях с Европейским союзом, является не вопросом тактического позиционирования, а условием выживания в качестве политического субъекта. Это подразумевает долгосрочную работу над структурными основами выживания, прежде всего над институтами, демографической и сельской базой, образованием и экономикой стратегического значения, с целью снижения уязвимости к внешним потрясениям и чужим проектам.

Это не означает, что альтернативой Европейскому союзу является геополитическая изоляция или простая замена одной опоры на другую. Для Республики Сербской реальная альтернатива заключается не в выходе из европейской структуры, а в том, чтобы рассматривать Европу как один из инструментов, а не как судьбу, сохраняя при этом собственную внутреннюю стабильность и способность взаимодействовать с внешними субъектами на основе четко определенных национальных интересов, а не на чужих прогнозах и ожиданиях.

Чланак За столом и на столе се појављује прво на ЦЕНТР СОЦИАЛЬНО-ПОЛИТИЧЕСКИХ ИССЛЕДОВАНИЙ.

В дейтонской Боснии и Герцеговине политическая борьба на протяжении всех этих десятилетий касалась не нового созыва парламента или проектов на местном уровне, а самой ее природы, которая была определена и установлена ​​международным мирным соглашением. Вот почему все разговоры о «функциональности», «европейском пути» и «реформах» чаще всего являются лишь ширмой, скрывающей более глубокую реальность. На заднем плане происходит структурное столкновение двух концепций легитимности, которые находятся в отношениях не политической конкуренции, а цивилизационного противостояния. Одна из концепций – это дейтонская консоциативная Босния и Герцеговина, созданная на основе международного мирного договора в качестве конституционного компромисса, обеспечивающего равенство общин и являющегося механизмом предотвращения доминирования. Вторая концепция – это государственная модель, основанная на идеологии политического ислама и его нормативном максимуме, которая понимает государство как инструмент «высшей» нормы, то есть нормы, где шариат, как закон, данный Богом, стоит выше всякого человеческого закона и норм демократического общества.

Дейтонская Босния и Герцеговина является консоциативной демократией, подобно Бельгии или некоторым другим примерам в Европе, где община имеет конституционную гарантию своих прав, стоящих выше прав индивидуальных. В такой демократической концепции государство не является единой волей, единым центром или единой истиной, а фактически представляет собой механизм договора, основанный на предположении, что социальные разногласия глубоки и не могут быть преодолены, например, путем наделения одной стороны моральной монополией, а другой – статусом субъекта под постоянным подозрением. В этой модели демократического государства предполагается, что институты обеспечивают, чтобы никто не был лишен права голоса по вопросам, определяющим демократические права конкретной общины. Именно поэтому, например, существуют механизмы вето, юрисдикция образований, конституционная защита коллективных прав и адекватная процедура как гарантия стабильности и мира.

С другой стороны, существует концепция, которая в своей основе носит идеологическо-теологический характер, а именно политический ислам в качестве нормативного проекта общества и государства. Ислам – это не просто религия, а политический ислам как программа, которая превращает религию в организующий принцип общественной жизни, законов и институтов. В своей классической форме, как её формулировали Хасан аль-Банна и Сейид Кутб, государство является не нейтральным инструментом, а представляет собой средство установления правильного порядка, то есть шариата как закона божьего. Согласно такой логике, демократия как народный суверенитет не является высшим источником легитимности, а лишь возможным переходным этапом на пути к созданию шариатского, исламского государства. Данная идеология и социальная модель такой структуры, которые приводят к политическим действиям, находятся в прямом противоречии с любым демократическим порядком, включая дейтонскую консоциацию.

Хасан аль-Банна, основавший в 1928 году в Египте «Братья-мусульмане», в политическом исламе сформировал организационную формулу ислама как системы, которая должна охватывать все сферы жизни и, следовательно, должна иметь государственное выражение. Сейид Кутб пошел еще дальше, сформулировав идеологическую позицию, что, если светский порядок по определению является джахилией, то компромисс с ним – это не постоянное состояние, а временная стадия, и для осуществления полной трансформации необходим исламский авангард. По мнению Кутба, джахилия – это термин, обозначающий современное демократическое общество Запада, а также светских мусульман, живущих в «новой языческой тьме», поскольку их законы и государственный порядок не основаны на божественном порядке, то есть на шариате. Помимо джахилии, к ключевым принципам, лежащим в основе политического ислама, относятся следующие: суверенитет принадлежит только Богу, вся законодательная власть человека нелегитимна; исламское движение существует как авангардная группа, которая должна «вернуть суверенитет Богу»; принцип невозможности сосуществования исламского порядка с демократическим обществом и государством.

При объединении данных принципов получается идеологическая и политическая модель, которая по своей сути стремится к централизации, идеологической дисциплине и монополизации легитимности, а следовательно, и к дискриминации немусульман, что имеет прямое основание в самом шариате. В зависимости от политических обстоятельств и окружающей среды, эта модель может со временем менять методы и терминологию, может быть представлена ​​в «гражданском» ключе, но ее внутренняя логика остается неизменной: единый политический центр, единая идеологическая вертикаль, единый шариатский порядок как конечная цель.

Перенос этой идеологической матрицы на территорию Королевства Югославии, а затем и в СФРЮ, также имеет большое значение для сегодняшней дейтонской Боснии и Герцеговины. При помощи организации «Молодые мусульмане», основанной в 1930-х годах в Сараево мусульманами, получившими образование в Египте, был создан первый организованный канал для получения и адаптации политического ислама в европейском, югославском и боснийско-герцеговинском контексте. Молодые мусульмане вдохновлялись египетской моделью, что проявляется в их программной ориентации на ислам как нормативно-политическую систему и в их неприятии светской структуры обоих югославских государств. Именно в этих и подобных идеологических рамках проявляется молодой Алия Изетбегович, чье интеллектуальное становление навсегда будет отмечено идеями политического ислама.

С некоторыми вариациями, обусловленными местными историческими обстоятельствами, основные концепции «Братьев-мусульман» нашли свое яcное выражение в «Исламской декларации» (1970/1990) Алии Изетбеговича.

Понимание «Исламской декларации» как политического и идеологического документа невозможно без реконструкции её интеллектуально-идеологической генеалогии. Хотя она и возникла в специфических условиях югославского социалистического общества, ее идеологическая основа не является ни локальной, ни продуктом личных теологических размышлений Алии Изетбеговича. Напротив, это заявление вписывается в более широкое транснациональное идеологическое течение политического ислама, основы которого лежат в идеях Хасана аль-Банны и Сейида Кутба, основателей и главных теоретиков «Братьев-мусульман» (al-Ikhwan al-Muslimun).

Исламская декларация Алии Изетбеговича методично следует доктрине «Ихван», согласно которой государство должно быть подчинено религии, а политическая власть служить лишь инструментом для реализации исламского идеала. На практике это означает, что исламский порядок не только желателен, но и нормативно обязателен, в то время как все другие формы правления: демократические, светские, национальные или гражданские – являются временными и нелегитимными. Именно эта доктрина позволила «Исламской декларации» стать идеологической основой Партии демократического действия, которая в начале 1990-х годов попыталась политически сформулировать идею исламской власти в мусульманском корпусе Боснии и Герцеговины, а позже, посредством проекта «Бошняк», охватить всю традиционную мусульманскую общину на территории бывшей СФРЮ. Создание Партии демократического действия в 1990 году представляет собой институциональный момент материализации этого проекта. ПДД была создана не как классическая национальная партия, ориентированная на выражение этнических интересов, а как политический инструмент для реализации идеологических постулатов политического ислама. В этом смысле «Исламская декларация», как уже упоминалось, становится не только теоретическим документом, но и программной основой для партийной практики, а ПДД начинает играть роль политического носителя исторической миссии, сформулированной еще в Египте в 1920-х годах.

Этот идеологический путь от «Братьев-мусульман» в Египте к «Молодым мусульманам» и «Исламской декларации», а затем к ПДД представляет собой преемственность, имеющую долгосрочные последствия для политической архитектуры дейтонской Боснии и Герцеговины, региональной безопасности и всей концепции европейского мультикультурализма.

В этом контексте важно понимать, что ПДД – первая политическая партия в Европе, открыто основанная на идеологическом корпусе «Братьев-мусульман» и пользующаяся полной и постоянной поддержкой исламской общины в Боснии и Герцеговине и за её пределами. Таким образом, как содержание, так и сущность идентичности новообразованной бошнякской нации в конце сентября 1993 года в отеле «Holiday Inn» определялись доктриной «Ikhwān». Это можно увидеть на примере идеологической патологии всех мусульманских партий в дейтонской Боснии и Герцеговине, и их настойчивого требования унитаризации и роспуска дейтонской консоциации. Это также проявляется в принуждении всех мусульман из бывших югославских республик к принятию бошнякской идентичности, несмотря на то, что у них никогда не было никаких географических или иных связей с Боснией и Герцеговиной.

«Исламская декларация» – это символ политического самосознания, в котором четко говорится, что светское демократическое государство не является конечной целью и что политический компромисс – лишь временное средство. Институции представляют собой ту почву, на которой в долгосрочной перспективе должна реализовываться первенство нормативного исламистского кодекса. И именно здесь начинается суть структурного столкновения между дейтонской консоциативной демократией как постоянным компромиссом и своего рода предохранителем, предотвращающим нестабильность и конфликты, и политическим исламом как тоталитарным проектом, рассматривающим компромисс как переходный этап к установлению шариатского порядка.

Когда это воплощается на практике, мы получаем две фазы или две стороны одной и той же стратегии. Первая – это джихад в условиях войны, где присутствуют мобилизация идентичности, вертикализация власти и попытка использовать оружие для создания политического факта, который впоследствии будет преобразован в идеологический государственный результат. Другая сторона – это действия в мирных условиях, то есть цивилизационный джихад, когда то, что не было достигнуто войной, пытаются завоевать посредством демократических институтов, как в случае с дейтонской Боснией и Герцеговиной. В этом случае унитаризация преподносится как «функциональность», а централизация – как «европейский стандарт». Открыто никто не говорит: «Мы хотим господства», а лишь – «Мы хотим функционирующее государство». А в дейтонской Боснии и Герцеговине, в силу демографических и исторических особенностей, «функционирующее государство» в подобных нарративах чаще всего означает государство, работающее в интересах одного идеологического центра, контролируемого панисламистскими структурами «Братьев-мусульман».

Поэтому постдейдонский modus operandi данных структур обладает преимущественно не фронтальным, а капиллярным характером. Он не разрушает конституцию одним махом, а ежедневно подрывает её своими интерпретациями, суждениями, процедурами, навязанными правилами и квазиморальными нарративами. Существует также современная практика правовой войны (lawfare), когда судебная власть используется как средство достижения политических целей, в частности, политического ислама в сотрудничестве с ультралиберальными глобалистскими структурами.

Механизм очевиден: конституционные позиции одной из государствообразующих сторон объявляются «опасными», механизмы конституционной защиты – «препятствием», а затем эти институты используются для наказания политических оппонентов.

Ярким примером того, как политический ислам мыслит и функционирует в стратегических временных горизонтах и ​​как он рассматривает «мягкие» методы как ключевую форму борьбы, является случай из США. В американском контексте во внутреннем документе, вошедшем в качестве доказательства по делу «United States v. Holy Land Foundation» (известном как «Explanatory Memorandum on the General Strategic Goal for the Group in North America», 1991 г.), появляется формулировка о процессе «урегулирования», который описывается как «цивилизационно-джихадистский процесс» – то есть как долгосрочный, цивилизационный джихад, который не обязательно предполагает открытое насилие, а скорее постепенные системные действия «изнутри».

«Цивилизационный джихад» – это стратегия институционального проникновения, налаживания связей между людьми, создания нарративов и использования свобод демократической системы в качестве рычага для её перестройки. Его цель состоит не в том, чтобы напрямую подчинить общество, а в том, чтобы со временем изменить его нормативную основу – то, что считается допустимым, что считается нормальным, что является «передовым», а что «ретроградным», то есть, установить общество, основанное на шариате. Именно поэтому эта концепция актуальна для дейтонской Боснии и Герцеговины, поскольку в данном случае речь идет не только о выборах и законах, но и о постепенном смещении границ легитимности и замене дейтонской логики баланса логикой централизации и исламского большинства.

Применив эту логику к Боснии и Герцеговине, мы получим ясную картину столкновения цивилизаций. Дейтонская консоциация стремится к постоянному компромиссу и институциональной симметрии. Цивилизационный джихад в качестве стратегической концепции политического ислама стремится к долгосрочному переустройству существующего порядка, так что компромисс становится лишь временным этапом, а нормативный центр определяется шариатом, являющимся конечным результатом. Международный и общественный договор равных сторон – это одно, а проект его разрушения ради реорганизации общества в тоталитарное теократическое государство для членов одной религии – это другое.

Если к этому добавить монополизацию судебной системы, которая устанавливает предполагаемую «истину» о характере гражданской войны в Боснии и Герцеговине, а также ее приукрашивание и дегуманизацию всего общества, то вся система начинает работать как машина унитаризации. Согласованные и подписанные в Дейтонском мирном соглашении конституционные гарантии провозглашаются препятствием для прогресса, коллективные права превращаются в национализм, а полномочия субъектов и конституционная самозащита становятся угрозой для интеграции Боснии и Герцеговины в ЕС. В этом типе цивилизационного джихада институциональная борьба перестает быть вопросом правовых или конституционных реформ и становится, по сути, вопросом выживания и борьбы за цивилизацию.

Ввиду всего вышесказанного, дилемма «Исламской декларации» или дейтонской консоциации Боснии и Герцеговины по сути является вопросом цивилизационного выбора – останется ли государство демократической структурой, в которой разногласия регулируются путем компромисса, или станет инструментом идеологически-религиозной вертикали. Если мы сохраним первоначальную дейтонскую консоциацию, мы сохраним единственную реальную основу для мира, а если потерпим неудачу, то Дейтонское мирное соглашение останется лишь временным препятствием для единого шариатского порядка, которое должно быть демонтировано.

Босния и Герцеговина не может одновременно быть стабильной дейтонской консоциативной демократией и государством, несущим в себе стремление политического ислама к нормативной целостности и централизации – она может быть только одним из двух.

Тем, кто понимает идеологию, концепцию, стратегию и доктрину политического ислама и панисламистских структур «Братьев-мусульман», совершенно ясно, что эти структуры не могут и не откажутся от создания шариатского, а следовательно, и унитарного исламского государства Босния и Герцеговина.

Тридцать лет назад этот процесс цивилизационного джихада вверг Боснию и Герцеговину в кровавую гражданскую войну. Сегодня мы наблюдаем тот же процесс в западных странах. Не исключено, что прошлое Боснии и Герцеговины станет будущим Запада.

Чланак Исламская декларация и/или дейтонская консоциативная БиГ се појављује прво на ЦЕНТР СОЦИАЛЬНО-ПОЛИТИЧЕСКИХ ИССЛЕДОВАНИЙ.

Нынешняя идеология не может стать основой для выживания европейской цивилизации, утверждает Дэвид Энгельс, автор книги «Защита Европы как цивилизации».

– Нация, теряющая свою идентичность, прекращает своё существование, – недвусмысленно заявляет Давид Энгельс, бельгийский историк, философ и бывший заведующий кафедрой римской истории Брюссельского университета. Тем не менее, Энгельс верит, что надежда на возрождение Европы всё ещё есть.

– Надежда есть, потому что все больше людей осознают, что нынешняя идеология в Европе, которая опирается на нигилизм, релятивизм, не может предложить европейской цивилизации то, что ей нужно для выживания, – говорит Дэвид Энгельс.

– Необходимо вернуться к традиционным принципам и преодолеть кризис идентичности, — отметил Энгельс. На факультете политических наук в Баня-Луке он также поделился своим взглядом на идеологию и политику в современной Европе.

– Дэвид Энгельс – один из важнейших философов и исследователей, который предлагает иную картину и иной взгляд на Европу, на то, какой она была и какой она может стать в будущем, – говорит Владе Симович, преподаватель факультета политических наук.

Директор Центра социально-политических исследований Республики Сербской Душан Павлович отмечает, что Энгельс является одним из наиболее признанных экспертов, когда речь идет о будущей судьбе Западной Европы, особенно как цивилизации.

– Он говорит о ситуации в Западной Европе сегодня, о причинах или возможных причинах такого кризиса и о том, что он видит в качестве возможного решения и выхода из кризиса в долгосрочной перспективе, – говорит Павлович.

Когда речь идет о долгосрочных решениях крупнейшего западноевропейского кризиса, Энгельс видит выход в восстановлении подлинной многовековой практики и добродетели европейского общества в целом, и это является основной руководящей идеей его книги.

Книга переведена на сербский язык и издана для Республики Сербской Центром социально-политических исследований Республики Сербской. Презентация и обсуждение книги состоятся в четверг, 16 октября, в Академии наук и искусств Республики Сербской, начало в 11:00.

Чланак Дэвид Энгельс в Баня-Луке: Нынешняя идеология разрушительна для европейской цивилизации се појављује прво на ЦЕНТР СОЦИАЛЬНО-ПОЛИТИЧЕСКИХ ИССЛЕДОВАНИЙ.

Автор рассказал о мотивах написания книги, собственном исследовательском опыте, а также о потенциальных направлениях движения Европы.

В ходе беседы обсуждалась основная концепция, которую пропагандирует Дэвид Энгельс, а именно геспериализм, а также то, как была воспринята сама книга, экологическое и  либеральное движения, «воукизм», а также место Республики Сербской в ​​системе отношений, в которой в настоящее время находится Европа.

Чланак Презентация книги Дэвида Энгельса в Баня-Луке се појављује прво на ЦЕНТР СОЦИАЛЬНО-ПОЛИТИЧЕСКИХ ИССЛЕДОВАНИЙ.

Профессор Энгельс рассказал о текущем состоянии Европейского Союза, политической ситуации в Боснии и Герцеговине, миграционном кризисе и исламизации Европы. Во время беседы профессор Энгельс провёл определённые параллели между конституционным устройством Бельгии и Боснии и Герцеговины, а также выразил своё мнение о месте сербов в Европе.

Полную версию интервью можно посмотреть по ссылке:

Чланак Бельгийский философ и историк стал гостем РТРС се појављује прво на ЦЕНТР СОЦИАЛЬНО-ПОЛИТИЧЕСКИХ ИССЛЕДОВАНИЙ.

Во время своего визита бельгийский философ и историк прочитал лекцию на факультете политических наук Университета Баня-Луки на тему «Идеология и политика в современной Европе». На лекции, организованной совместно с Центром социально-политических исследований и факультетом политических наук, присутствовали студенты всех курсов и преподаватели факультета. После его выступления состоялась интересная дискуссия. Перед началом лекции перед представителями СМИ выступили профессор Энгельс, профессор Владе Симович и директор Центра социально-политических исследований Душан Павлович.

Совместно с Центром социально-политических исследований и Академией наук и искусств Республики Сербской была организована презентация книги профессора Энгельса «Защита Европы как цивилизации» на сербском языке, изданной Центром социально-политических исследований.

Дэвид Энгельс в сопровождении представителей Центра социально-политических исследований в рамках своего визита в Республику Сербскую посетил Музей Республики Сербской, экспозиции, посвященные Ясеновцу, сербской геральдике «Орел, лев и лилия», а также прогулялся по центру города Баня-Лука, посетив Храм Христа Спасителя, Церковь Святой Троицы, католическую церковь Бонавентуры, мечеть Ферхата-паши, а также памятник Кривые часы, памятник 12 младенцам и Францисканский монастырь Святой Троицы.

Во время экскурсий его также познакомили со змиянской вышивкой, ее историей и значением для сербского народа. Визит профессора Энгельса широко освещался в СМИ, он дал интервью газете «Глас Српске» и «Радио и телевидению Республики Сербской».

Чланак Визит европейского мыслителя Дэвида Энгельса в Республику Сербскую се појављује прво на ЦЕНТР СОЦИАЛЬНО-ПОЛИТИЧЕСКИХ ИССЛЕДОВАНИЙ.

Политическая история, развитие государственности и возникновение идеи объединения Сербии являются неисчерпаемыми темами, к которым обращаются историки, географы, политологи, юристы и учёные других специальностей. Среди различных взглядов и мнений неоспоримым фактом является то, что сербский народ представляет собой организованную историческую общность, которая, по правде говоря, не всегда была однородной и против которой совершались ужасающие преступления с целью порабощения древней, мужественной и свободолюбивой нации.

Неутолимое стремление сербского народа к свободе достигло своей кульминации во время Сербской революции (Первое и Второе сербские восстания), когда была восстановлена ​​сербская государственность, прерванная падением Сербского деспотата (в Сербии) и Королевства (в Боснии). Воскрешение Сербии после османской оккупации также побудила сербов из Краины поднять восстание в 1806 году в деревне Машичи в районе Левча. Историки, за исключением немногих, к сожалению, не связывают воедино то, что по сути взаимосвязано. А именно, учитывая территорию современной Республики Сербской, восстание в Лиевча-Поле, у подножия Козары, является первым современным проявлением стремления к объединению всех сербских земель и регионов. Целью этого восстания, быстро подавленного и закончившегося кровопролитием, было распространение сопротивления под руководством Карагеоргия на территорию тогдашней Боснии. Стремление к объединению было официально оформлено принятием «Обращения к боснийскому народу» 2 июля 1876 года, согласно которому Босния (округи и муниципалитеты Краины, Посавины и Подринья с сербским большинством) присоединилась к Княжеству Сербскому, а Герцеговина после Герцеговинского восстания выразила готовность к объединению с Сербией и Черногорией. Однако для сербов на левом берегу Дрины солнце свободы оставалось недостижимым еще несколько десятилетий, поскольку австро-венгерский сапог топтал многовековые сербские земли – Герцеговину и Боснию.

Вместо того, чтобы воплотить в жизнь славные победы в Первой и Второй Балканских войнах, а также первые победы в Первой мировой войне, в сражениях при Цере и Колубаре, сербское правительство во главе с Николой Пашичем вступило в переговоры с импровизированным и фактически нелегитимным «Югославским комитетом», который в 1917 году выдавал себя за комитет сербов, хорватов и словенцев из доживавшей свой век Австро-Венгерской монархии. Пашич, чьи действия и политические способности должны получить историческую оценку, вместе с Анте Трумбичем подписал Корфскую декларацию, обрекавшую сербский народ на столетние скитания из траншеи в траншею, от навязанной границы к границе, проведенной кровью.

Корфская декларация закрепила и политически подтвердила идею объединения «всех южных славян» в единое государство, а предложения великих держав, подразумевавшие территориальное расширение Королевства Сербии, были проигнорированы. Также было проигнорировано заявление президента США Вудро Вильсона, известное как «Четырнадцать пунктов», в пункте 11 которого провозглашалось право Сербии на выход к морю и указывалось, что «взаимоотношения между балканскими государствами должны определяться путём дружественных консультаций по исторически сложившимся признакам принадлежности и национальности». Однако идея Корфской декларации выжила и осталась в силе, и началось официальное падение сербского народа в пропасть.

Бездной сербского народа стало единое югославское государство, усеянное лагерями смерти, бездонными ямами, заполненными убитыми сербами, детскими лагерями, сожжёнными церквями и школами, в которых в огне исчезали целые деревни, хутора и семьи. Бездна сербского народа завершилась геноцидом сербов, совершённым Независимым Государством Хорватия. Однако оказалось, что бездна может быть глубже и больше, чернее и мрачнее – было вновь сформировано единое югославское государство, в котором сербы теперь уже открыто стали меньшинством и из которого были фактически и формально ампутированы  Воеводина, Косово и Метохия. Однако автономии для сербов в Боснии и Герцеговине и Хорватии не было. Хотя сербские солдаты освобождали Сараево, Загреб и Любляну в обеих мировых войнах, им не удалось сохранить Югославию, потому что никто, кроме самих сербов, этого не хотел. Корфская декларация была оплачена еще одной кровопролитной войной, которая ознаменовала все последнее десятилетие двадцатого века.

Историческая и сущностная ценность важнейших решений, принятых в переломные моменты, возрастает с течением времени. Наиболее ярким примером этого утверждения является ситуация конца 1991 – начала 1992 года, когда была образована Скупщина сербского народа (Народная скупщина Республики Сербской) и провозглашена Республика Сербская. Декларация о провозглашении Республики сербского народа в Боснии и Герцеговине, позднее Республики Сербской, стала первым шагом к отмене катастрофических последствий Корфской декларации.

После Оборонительно-отечественной войны Республика Сербская пережила годы стабилизации, экономического развития, регулирования и улучшения работы институтов власти, а также годы борьбы с (не)легитимными высокопоставленными представителями, которые по частям разрушили государственность Республики Сербской, заверенную Дейтонским соглашением, отняв у неё конституционные полномочия и передав их на уровень вновь созданной Дейтонской БиГ. «Что родилось дурным, время не исправит» – известное изречение юриста Валтазара Богишича абсолютно применимо к сегодняшней БиГ, которая не является продуктом желаний трёх составляющих её народов, а результатом компромисса и общего стремления к миру. И как таковая она может существовать только при наличии компромисса, паритета и консоциативной демократии.

Возможно, мы бы сегодня даже не обсуждали Боснию и Герцеговину, если бы не Корфская декларация, которая вместо того, чтобы разрешить вопросы, лишь поставила их, многие из которых до сих пор ждут ответа. Поэтому следует поздравить нынешнее поколение сербов, которые спустя 107 лет после соглашения Пашича и Трумбича нашли в себе силы написать, согласовать, принять и опубликовать Декларацию о защите национальных и политических прав и общем будущем сербского народа. Последствия Декларации, принятой на Всесербском соборе в Белграде чуть больше года назад (8 июня 2024 года), будут изучаться и рассматриваться в последующие десятилетия. Корфская декларация была сербско-югославским соглашением, а Декларация о защите национальных и политических прав и общем будущем сербского народа – сербско-сербским соглашением.

Всесербский собор – это дань уважения великому жупану Стефану Немане, императору Душану Сильному, князю Лазарю, королю Стефану Твртко и другим сербским правителям, которые организовывали государственные собрания и вместе с народом и духовенством принимали судьбоносные решения. Всесербский собор – это также дань уважения будущим поколениям сербов, которые не будут нести бремя провалившейся политической концепции, а получат чёткие ориентиры, ведущие к общему будущему сербского народа. Всесербская декларация – важнейший стратегический и политический документ, имеющий неоценимую историческую ценность для сербского народа, Республики Сербской и Республики Сербии.

Учитывая, что Декларация о защите национальных и политических прав и общего будущего сербского народа станет краеугольным камнем сербской политической мысли в XXI веке, мы выделим некоторые ее части.

Статья 1 Всесербской декларации определяет состав Всесербского собора, который состоит из представителей сербов, избранных в законодательные и исполнительные органы власти, членов академий наук и искусств, членов Собора Сербской Православной Церкви и других представителей сербского народа, приглашенных организаторами Всесербского собора. Важно, чтобы в Собор вошли и сербские представители из диаспоры, поскольку они также представляют сербский народ в местах своего проживания. Особенно важно, что в состав Всесербской скупщины вошли и иерархи Сербской Православной Церкви, которая всегда имела важнейшее значение для сербского народа, как это неоднократно отмечалось в Декларации.

В статьях 4 и 5 Декларации говорится, что сербский народ представляет собой единое целое и отвергаются все ранее навязанные и вредоносные приставки перед существительным «сербы». Собор также объявил борьбу против ассимиляции сербов на всех меридианах, подчёркивая необходимость преодоления всех разделений, угнетавших сербский народ. Следует подчеркнуть, что Республика Сербская давно преодолела разделение Второй мировой войны и в 1990-х годах единым фронтом отстояла свою государственность. Сербский народ не должен отказываться ни от одного из двух своих антифашистских движений – Югославской армии в Отечестве и Партизанского движения, поскольку оба движения были рождены народом, оба в подавляющем большинстве состояли из представителей сербского народа и оба боролись за свободу сербского народа.

Всесербский собор уделил особое внимание Косово и Метохии в статьях 11–14. В Декларации изложены постоянные обязательства и цели, подразумевающие соблюдение резолюции 1244 Совета Безопасности ООН и сохранение Косово и Метохии в составе Республики Сербия. Всесербский собор поддержал Сербию в её стремлении сохранить свою территориальную целостность. Сербский народ привержен соблюдению как национального законодательства, так и общепринятых норм международного права, поскольку только мир, основанный на уважении к достигнутым договоренностям, может иметь будущее, в то время как мир, управляемый силой и властью одной (или нескольких) сверхдержав, необратимо движется к самоуничтожению.

Во Всесербской декларации было заявлено, что Республика Сербская удовлетворена автономией, установленной Дейтонским мирным соглашением (статья 23). Однако в Декларации также указывалось, что Дейтонское мирное соглашение было существенно и постоянно нарушено из-за постоянного вмешательства части международного сообщества (статья 18), и Парламент поручил Республике Сербии, как подписавшей стороне, интернационализировать вопрос о распаде этого международного соглашения (статья 19). В ней также подчёркивалось право Республики Сербской на восстановление захваченных полномочий, которые, согласно действующей и по сей день Конституции Боснии и Герцеговины, принадлежат образованиям. Парламент подтвердил, что Республика Сербская является единым и неделимым конституционным юридическим лицом, которое самостоятельно осуществляет свои конституционные, законодательные, исполнительные и судебные функции в соответствии с Конституцией Боснии и Герцеговины – Приложением IV к Дейтонскому мирному соглашению, и территория которой не может быть отчуждена без Конституции и законов Республики Сербской (статья 20).

Всесербский собор отверг нелегитимного Верховного представителя в Боснии и Герцеговине, заявив в статье 25, что избрание Верховного представителя требует согласия сторон договора, а также соответствующей резолюции Совета Безопасности ООН. В Декларации также был поддержан военный нейтралитет Республики Сербия по отношению ко всем военным союзам и намерение Республики Сербской использовать свои возможности для влияния на процессы в Боснии и Герцеговине с целью сохранения Боснией и Герцеговиной военного нейтралитета (статья 28).

Уже более десяти лет Республика Сербская и Республика Сербия совместно отмечают важнейшие исторические события, сохраняя и утверждая историческую память сербского народа. С этой целью был учрежден национальный праздник – День сербского единства, свободы и национального флага, который мы вместе отмечаем 15 сентября в честь прорыва Салоникского фронта. Всесербский собор постановил объявить 15 февраля – Сретение Господне – Днём всесербской государственности, который в Республике Сербской будет отмечаться также как День государственности Республики Сербской, а 9 января – День Республики и крестная слава Республики Сербской – будет продолжать отмечаться и праздноваться.

Республика Сербская многое получила, приняв Декларацию. Республика Сербская обрела День государственности!

Народная скупщина Республики Сербской уже приняла законодательные акты о восстановлении официального использования герба Неманича и сербского гимна «Боже правда» в Республике Сербской, что представляет собой реализацию статьи 30 Декларации. Декларация также предусматривает совместные действия по сохранению, развитию и защите сербского языка и кириллицы (статьи 31 и 32), а также строительство двух монументальных мемориалов в Доня-Градине и Белграде (статья 35), чтобы увековечить и представить миру незабываемые страдания и геноцид сербов во Второй мировой войне.

В Декларации провозглашается обязательство Республики Сербской и Республики Сербии постоянно оказывать помощь сербским репатриантам, вернувшимся на родину в Федерации Боснии и Герцеговины (статья 38), а также обязанность создать Общесербский фонд «Пусть рождаются дети», целью которого будет разработка, финансирование и реализация проектов, направленных на поддержку рождаемости, а также сохранение традиционных и семейных ценностей сербского народа (статьи 39 и 40). В целях объединения молодёжи Декларация предусматривает гармонизацию всех учебных программ от начальной школы до университета, а также организацию двусторонних школьных и студенческих экскурсий по Республике Сербской и Республике Сербии (статья 41).

Экономическое сближение, объединение рынков, совместное представительство перед третьими сторонами, совместное и плановое сельскохозяйственное производство, инфраструктурная взаимосвязанность – таковы цели, содержащиеся в статьях 42–48 Декларации. Республика Сербская и Республика Сербия обладают ресурсами и потенциалом, которые могут быть использованы в целях совместного прогресса и повышения социального благосостояния и уровня жизни всех граждан. Всесербская скупщина особенно приветствует совместную деятельность Республики Сербии и Республики Сербской по строительству автомагистрали Баня-Лука – Белград, газопровода через Республику Сербскую, аэропорта в Требине, а также строительство совместных гидроэлектростанций (статья 47).

Декларация завершается предложением соглашения об историческом примирении, которое сербский народ предложит всем соседним народам в целях улучшения региональных отношений (статья 49). Сербский народ, являясь государствообразующим народом, обязан оказывать ключевое влияние на весь регион, стремясь к миру, стабильности и общему будущему для всех жителей Юго-Восточной Европы.

Всесербская декларация утверждает общечеловеческие ценности и обязывает Республику Сербскую и Республику Сербию быть опорами и хранителями мира и поборниками стабильности. Декларация отвергает ненужные резолюции, которые могут лишь осложнить отношения между народами, но также выражает уважение ко всем жертвам во всех войнах.

Народная скупщина Республики Сербской большинством в три четверти голосов ратифицировала Декларацию о защите национальных и политических прав и общего будущего сербского народа, затем ее ратифицировала и Народная скупщина Республики Сербия, и Общесербская декларация стала частью официальной политики Республики Сербской и Сербии.

Всесербская декларация – это фундамент для решения сербского вопроса в будущем, и в самом названии Декларации заложена её суть – общее будущее сербского народа. Успех решения сербского вопроса напрямую зависит от единства. Однако раздор слишком часто становился камнем преткновения в сербской истории. Поэтому крайне важно, чтобы сербское единство воплотилось в жизнь как в Республике Сербской, так и в Сербии, но не менее важно, чтобы единство Республики Сербии и Республики Сербской жило вечно. Единство необходимо, особенно учитывая тектонические политические, квазиправовые и неконституционные сдвиги в Республике Сербской и внутреннюю дестабилизацию в Республике Сербии. Всесербское единство – наш «камень, который отвергли строители. Этот камень соделался главою угла» (Евангелие от Матфея 21:42).

Более века длится заблуждение о пагубной идее единого государства южнославянских народов, закрепленное в Корфской декларации. Сербский народ окончательно отверг все исторические заблуждения, выразил желание исправить собственные ошибки и, наконец, получил национальную программу в виде Общесербской декларации, на основе которой он шагнет в общее будущее. Общесербская декларация не направлена ​​против кого-либо и не представляет угрозы для других. Другие народы также имеют право принимать собственные программные цели, декларации или резолюции, что и делалось в прошлом. Это демократическое право каждого народа. Более того, сербский народ имеет законное право заботиться о своем будущем и оставить будущим поколениям сербов здоровые, фундаментальные ценности, цели и послания, благодаря которым сербский вопрос перестанет быть вопросом.

Чланак Шукало: От Корфской декларации и бездны к Всесербской декларации и единству се појављује прво на ЦЕНТР СОЦИАЛЬНО-ПОЛИТИЧЕСКИХ ИССЛЕДОВАНИЙ.

Нападения на колонны Югославской народной армии в Сараево и Тузле объективно являются военными преступлениями. Эта существенная особенность событий не подлежит сомнению, поскольку для неё нет разумных оснований. Ни в Сараево, ни в Тузле, ни в других городах Федерации Боснии и Герцеговины нет соответствующих памятников в память об этих убийствах. Зачем им существовать? И Сараево, и Тузла гордятся своими преступлениями. Иностранные организации, взявшие на себя задачу определения преступлений и наказаний во время распада Югославии, не уделили этим событиям должного внимания. Лишь в той мере, чтобы подчеркнуть свою «неюрисдикцию».

По другую сторону границы между образованиями ситуация иная. В Республике Сербской в ​​нескольких местах воздвигнуты памятники, основанные на полуправде и ложных историях. Наиболее ярким примером, безусловно, является Сребреница, или Поточари, с её полной версией, построенной на отрицании этнической чистки сербов в Среднем Подринье и событиях июля 1995 года, основанных на лжи о характере мусульманской военной колонны, направлявшейся в сторону Тузлы. Когда боснийские мусульмане посещают эти места, это сопровождается присутствием боевых флагов, военной формы, воинственными скандированиями, агрессивными лозунгами и прославлением фактических военных преступников.

Основой правосудия является принцип равноправия. Каждому по закону, одинаковому для всех. Это также лежит в основе стабильной политической системы, особенно той, которая была согласована и подписана в Дейтоне в рамках международного мирного соглашения. Государство, лишённое справедливости для всех его жителей, — неиссякаемый источник самопорождающихся кризисов, которые со временем делают бессмысленным само его существование. Босния и Герцеговина — именно такая страна.

В условиях политического высокомерия и ложной виктимизации боснийских мусульман и социальной инженерии иностранных игроков Босния и Герцеговина — это не государство, а насильственно созданное и насильственно поддерживаемое образование. Эксперимент. В такой Боснии и Герцеговине сербы, являющиеся государствообразующим народом и стороной Дейтонского соглашения, обречены страдать за свою сербскую идентичность до тех пор, пока она не исчезнет.

Учитывая всё вышесказанное, возникает логичный вопрос о дальнейшем смысле существования Боснии и Герцеговины и дальнейшем существовании в её составе сербов и Республики Сербской. Босния и Герцеговина не выдержала испытания справедливостью. Более того, окончательная идея Боснии и Герцеговины как унитарного государства задумана исходя из предпосылки институционализации несправедливости по отношению к сербскому народу. Где нет сербов, там нет памятников сербским жертвам. Не следует ожидать их существования. Преступления против сербов восхваляются. Преступники, совершившие их, удостаиваются звания героев. Таковы основы Боснии и Герцеговины в представлении мусульманской политической элиты.

Сербы склонны к внутренним разногласиям. Это один из второстепенных мотивов нынешних политических событий в Сербии. Напротив, те, кто враждебно настроен по отношению к нам, когда речь идёт об убийствах, преследовании и ассимиляции сербского народа, видят в сербах только сербов. В этом урок Сараево и Тузлы.

В результате направление сербской политики вновь становится таким же, каким оно было до начала ретроградного югославского эксперимента по освобождению и объединению.

Основой справедливости является принцип равноправия. Учитывая, что у совместных органов власти нет ни желания, ни намерения основывать на нём отношения между двумя образованиями и тремя составляющими её народами, Республика Сербская в силу исторического момента призвана делать это сама, по каждому вопросу. В Тузле сербов встретил металлический ящик с решёткой и двумя кусками пенопласта. Этого достаточно и для всех остальных.

Чланак Маленица: На тротуаре Тузлы се појављује прво на ЦЕНТР СОЦИАЛЬНО-ПОЛИТИЧЕСКИХ ИССЛЕДОВАНИЙ.

Это подтверждает и словенский экономист Игорь Юришич в аналитической статье, опубликованной 24 июня 2025 года на словенском портале Morel.si под заголовком „Za izpolnjevanje zahtev zveze NATO nam bodo vzeli vsako šesto plačoˮ («Для выполнения требований НАТО у нас будут забирать каждую шестую зарплату»), где он представил наглядную оценку фискальной нагрузки на примере Словении. Согласно его анализу, Словения, ВВП которой в 2024 году составил 67 млрд евро, сейчас выделяет на оборону около 1,35% от ВВП, что составляет 900 млн евро в год. Переход на 5% от ВВП будет означать увеличение военного бюджета примерно до 3,35 млрд евро, что составит дополнительно 2,45 млрд евро в год. Юришич переносит это на уровень жизни граждан и отмечает, что 828.000 работников в Словении фактически должны будут платить почти на 3.000 евро больше налогов в год, что близко к двум средним месячным зарплатам (средняя зарплата 1.526 евро), или, образно говоря, «каждая шестая зарплата уходит на нужды НАТО». По данным анализа Юришича, за 40 лет трудовой деятельности среднестатистическая супружеская пара выделит на армию дополнительно около 236.000 евро, что эквивалентно стоимости недвижимости в Любляне или Мариборе. Если взять общую численность населения Словении, то каждый гражданин будет платить за вооружение в год на 1.150 евро больше, что составляет около 90.000 евро в среднем за жизнь. Единственные способы финансирования этой суммы: либо повышение налога на добавленную стоимость на 45% (что увеличит НДС до 67%), либо сокращение пенсий примерно на 37%. Анализ Юришича показывает, что словенцы потратят десятилетия на выплату обязательств по НАТО, в то время как значительная часть денег будет утекать из страны к зарубежным производителям оружия.

Аналогичный расчет сделал хорватский публицист Андрия Кларич в рамках анализа, опубликованного в конце июня 2024 года на портале культуры и коммуникаций «Эпоха», в котором он указывает на возможные фискальные последствия для своей страны. Он отмечает, что Хорватия сейчас тратит на оборону около 1,7 млрд евро в год, тогда как увеличение этой суммы до 5% от ВВП на военные цели означало бы выделение от 5,9 до 7,3 млрд евро в год, в зависимости от роста общего ВВП, что составит дополнительно от 4 до 5,6 млрд евро в год. Хотя к этим цифрам следует относиться с долей скепсиса, Хорватия рискует столкнуться с теми же проблемами, что и Словения, а это значит, что большая часть дополнительных денег уйдет иностранным поставщикам оружия. Иными словами, хорватские налогоплательщики будут финансировать иностранную промышленность, в то время как внутри страны они столкнутся с сокращением инвестиций в здравоохранение, образование или погашение долга. Кларич приходит к выводу, что увеличение до 5% от ВВП не является ни финансово устойчивым, ни стратегически обоснованным для Хорватии.

Оценки Словении и Хорватии показывают, что новые введенные стандарты фактически сводят на нет экономический суверенитет малых стран ЕС, привязывая их бюджеты к военным расходам. Неслучайно эта критика исходит от малых стран, поскольку их бюджетное пространство ограничено, а любые дополнительные расходы болезненно сказываются на уровне жизни. В то время как более крупные страны ЕС могут легче «переварить» дополнительные расходы на военную технику, для таких экономик, как Словения или Хорватия это означает отказ от политики развития и зависимость от иностранных технологий.

Европа на пути к войне: мины, маневры, мобилизация

Помимо экономического бремени, всё более очевидной становится физическая подготовка территории для потенциального конфликта – согласованные на саммите меры однозначно прокладывают путь к беспрецедентной со времён холодной войны милитаризации Европы. В предыдущих статьях я упоминал о намерениях некоторых государств выйти из Оттавской конвенции о запрещении противопехотных мин, и вот уже сейчас мы наблюдаем, как Финляндия, Эстония, Латвия, Литва и Польша вступают в процедуру закупки и производства мин для блокирования границы с Россией и Беларусью. Дальше всех пошли Финляндия и Литва, объявившие о планах начать отечественное производство мин для собственных нужд и экспорта на Украину уже в 2026 году. Литва сообщила, что потратит сотни миллионов евро на противотанковые и противопехотные мины, заказав десятки тысяч штук. Британская газета «The Telegraph» охарактеризовала эту тенденцию заголовком: «Европа возводит новый железный занавес – из миллиона мин» – от Лапландии на севере Финляндии до польских равнин на юге. Для таких стран, как Финляндия, которая всего десять лет назад уничтожила более миллиона мин, присоединившись к Оттавской конвенции, это драматический поворот событий. В Восточной Европе страх перед возможной российской агрессией теперь используется в качестве основания для введения мер, которые десятилетиями считались неприемлемыми, – это возвращение к средствам ведения войны, ранее запрещённым как бесчеловечные.

Помимо блокирования границ минами, НАТО также планирует масштабные манёвры на территории Европы. В сентябре 2025 года Германия организует на своей территории масштабные логистические военные учения «Red Storm Bravo», нацеленные на быструю переброску войск с запада на восток в случае нападения на страны Балтии или Польшу. В качестве центра операции выбран Гамбург – стратегически важный порт, который должен стать крупным узлом высадки и переброски войск. Как сообщает газета «Bild», сценарий предусматривает развёртывание войск по всему восточному флангу, представляющему собой быстрый транзитный путь из Германии в страны Балтии в условиях военного времени. По данным некоторых СМИ, в учениях могут принять участие до 800.000 военнослужащих различных военных и тыловых структур, что, в случае реализации, станет беспрецедентным числом в новейшей истории НАТО. Предыдущие аналогичные учения в 2024 году были меньше по масштабу, но заложили основу для сценария, предусматривающего массированный приток подкреплений со всей Европы. Если в годы холодной войны Германия рассматривалась как будущий театр военных действий, то сегодня, по заявлениям ее офицеров, ей отводится роль тыловой логистической базы для переброски сил НАТО на восток. Такое позиционирование свидетельствует о том, что потенциальный фронт войны смещается в сторону стран Балтии и Польши, что также отражает новые оперативные приоритеты Альянса. Именно в этом контексте генерал Кристофер Донахью, командующий вооруженными силами США в Европе и Африке, а также командующий сухопутными войсками НАТО, представил план под названием «Eastern Flank Deterrence Line» («Восточная фланговая линия сдерживания»). Этот план предусматривает улучшение наземных возможностей, стандартизированную системную интеграцию, более широкое использование беспилотных платформ и полную операционную совместимость между странами-членами. Он призван стать дополнительным шагом к операционализации стратегии сдерживания и быстрого реагирования на восточном фланге НАТО. В этой связи Донахью также подчеркнул, что теперь НАТО располагает возможностями, позволяющими в гипотетическом военном сценарии «вывести из строя» критически важные объекты, такие как Калининград, быстрее, чем когда-либо прежде. Хотя это была не прямая угроза, а демонстрация возможностей в рамках концепции сдерживания, подобные заявления ещё больше усиливают впечатление, что стратегическая логика в Европе смещается в сторону оперативной подготовки к конфронтации, а не деэскалации.

Европейский Союз в стратегической тени

Хотя «историческое соглашение» Гаагского саммита было представлено с помпой, само мероприятие выявило маргинализацию ЕС, поскольку ключевые решения принимаются в рамках НАТО под контролем Вашингтона, а институты ЕС сведены к институционально маргинализированным субъектам. Европа осознаёт, что не может сравниться с американскими промышленными возможностями. Настойчивое требование президента Трампа о закупке европейскими странами оружия у США основано на том факте, что европейская оборонная промышленность не способна обеспечить необходимое количество вооружения в краткосрочной перспективе. По данным Стокгольмского международного института исследований проблем мира (SIPRI), 64% оружия, импортированного европейскими странами НАТО за последние пять лет, поступило из США, что представляет собой рост по сравнению с 52% за предыдущий пятилетний период. Иными словами, почти две трети средств, расходуемых европейскими странами на вооружение, оседают в американской военной промышленности. Эта зависимость продолжает усугубляться, ставя Европу во всё более стратегически и технологически подчинённое положение. Финансируя американский военно-промышленный комплекс, Европа сама становится уязвимой для шантажа. Такой подход напрямую угрожает и сводит на нет провозглашенные ЕС цели европейской «стратегической автономии», и вместо того, чтобы стимулировать создание общей оборонной промышленности, ЕС вынужден прибегать к срочным закупкам в Америке для собственного вооружения и вооружения Украины. В этом контексте особенно показательно подписание 17 июля в Лондоне двустороннего стратегического соглашения о безопасности и обороне между Германией и Великобританией – первого подобного соглашения между этими двумя странами со времён Второй мировой войны, которое, среди прочего, предусматривает совместную разработку вооружений, более глубокую интеграцию и координацию в рамках НАТО. Хотя речь не идет о формальном альянсе, этот шаг свидетельствует о том, что архитектура европейской безопасности всё чаще формируется в рамках неинституциональных форматов, при этом ключевые страны действуют самостоятельно, а институты ЕС остаются на обочине процесса.

Влияние европейского стратегического кризиса на Балканы

Учитывая военные, экономические и политические аспекты, Европа оказалась в стратегической ловушке, в которой как эскалация, так и деэскалация несут в себе высокие риски: первая грозит экономическим крахом и практически неизбежным военным конфликтом, а вторая означает внутреннее признание провала с серьезными последствиями для авторитета ЕС и НАТО. В этом контексте Соединённым Штатам удалось укрепить своё доминирование над Европой в сфере безопасности, втянув её в конфронтацию, которая, как ни парадоксально, вредит прежде всего ей самой. Положение Европы ещё больше осложняется тем, что у её лидеров, к сожалению, нет ни видения, ни чёткой стратегии выхода из этого тупика. Вместо этого складывается впечатление, что господствует инерционная политика в надежде, что эскалация риторики и увеличение вооружений приведут к желаемому результату. Однако исторический опыт показывает, что подобные тупиковые ситуации обычно разрешаются либо эскалацией вооружённого конфликта, либо болезненным и политически дорогостоящим признанием ошибки.

Таким образом, этот стратегический контекст становится особенно актуальным для балканских государств, таких как Сербия и Босния и Герцеговина, в то время, когда евроатлантическая интеграция навязывается в качестве единственного варианта. Сегодня члены ЕС и НАТО сталкиваются с давлением и рисками, которые ещё несколько лет назад казались немыслимыми. Перспектива присоединения малых государств к альянсу, который обязывает их тратить 5% от ВВП на вооружение, брать на себя обязательства участвовать в глобальных конфронтациях (включая возможный военный конфликт с Китаем) и отказываться от своего экономического суверенитета, безусловно, требует серьёзного и стратегически ответственного переосмысления. Действительно, евроатлантическая интеграция принесла определённые выгоды некоторым странам – более лёгкий доступ к финансам, рынкам и определённым стандартам. Но если эти выгоды оплачиваются потерей экономической независимости и втягиванием в чужие конфликты, то необходима трезвая оценка: обретаем ли мы безопасность или отказываемся от суверенитета? Членство в НАТО подразумевает принятие целого ряда обязательств – от развёртывания сил на востоке (включая Тихоокеанский регион) до адаптации национальной инфраструктуры к стандартам и потребностям Альянса. Хотя сторонники евроатлантического пути часто подчёркивают преимущества членства, опыт последних лет указывает и на его менее заметную сторону, а именно на обязательства и ограничения, которые могут иметь далеко идущие последствия для экономики и общей независимости в проведении национальной политики. Балканским странам, у которых ещё есть выбор, целесообразно внимательно проанализировать эти текущие тенденции. Стратегическое положение Европы и без того неблагоприятно. Поэтому важно своевременно извлечь уроки: слепое стремление к интеграции без оценки текущего контекста может означать втягивание в чужие конфликты и отказ от с трудом обретённого суверенитета. Той Европы, какой она была всего несколько лет назад, больше не существует, что, безусловно, должно стать предметом серьёзной стратегической оценки во всех балканских столицах, размышляющих о своих будущих отношениях с НАТО и ЕС.

Чланак Милакович: После Гааги — НАТО, Европа и Балканы в новой реальности безопасности се појављује прво на ЦЕНТР СОЦИАЛЬНО-ПОЛИТИЧЕСКИХ ИССЛЕДОВАНИЙ.